Райли радуется

У отражения в зеркале взлохмаченные, тонкие и сухие светлые волосы, всклокоченным облаком обрамляющие посеревшее худое лицо с ввалившимися внутрь глазами, настоящий цвет которых уже не разобрать — потускнели, выцвели, словно подернулись паутиной. Она вся словно подернулась паутиной, никому не нужная заброшенная на чердак старая кукла, у которой не моргает один глаз, сели батарейки в голосовом аппарате и оторвались правая рука и рюшечки на платье. Райли проводит рукой по своему лицу, чувствуя как сухая кожа, покрытая какой-то сыпью, остается на пальцах микроскопическими чешуйками. В какой момент своей жизни она все проебала? Когда ей стало настолько все равно, когда у нее остались только постоянный страх и омерзение, разбавленные вспышками одуряющей злобы? Сан-Франциско, проклятый город. Город, в котором все покатилось к чертовой матери. Райли ненавидит его все душой. Город, ставший для нее тюрьмой и палачом. Возможно, что-то изменилось бы, сумей маленькая девочка преодолеть половину страны на автобусах, не привлекая к себе внимания, но, черт побери, жизнь это не диснеевский мультфильм, в котором к поющей принцессе слетаются ее друзья-животные и все проблемы решаются сами собой. Ее сняли с автобуса на первой же крупной остановке. Когда она вышла в придорожный магазинчик купить себе гамбургер и содовой — денег украденных из маминого кошелька не очень много, но они еще оставались. Офицер полиции, по иронии зашедший купить себе сигарет, заинтересовался, почему ребенок один, без сопровождения взрослых. Дальше были слезы матери, перекошенная гримаса лица папы, тихое «не ожидал от тебя, Мартышка». И пустое безразличие. Райли плохо тут, в Сан-Франциско, городе ставшем для нее палачом и клеткой, но всем плевать, они просто не хотят понять ее. Ей было лучше в Миннесоте. А потом стало все равно. Райли сплевывает в раковину густую слюну, с плавающими в ней ошметками крови, — десна опять отзываются тупой болью на прикосновение к ним языка. Райли душит страх, — страх ее постоянный спутник, — она оттягивает нижние веки, тревожно вглядываясь в желтоватое глазное яблоко, сама не зная, что пытается там найти. Что пытается разглядеть. Страх скручивает внутренности ледяной перчаткой, вытягивает кишки. Что с ней такое? Может быть, это ВИЧ? Она старается пользоваться стерильными шприцами, но все-таки. Или у нее рак, и сейчас ее кровь стремительно разносит по организму зараженные тела, а потом она будет медленно гнить заживо, в каком-нибудь зачуханном благотворительном хосписе, среди воняющих потом и смертью проституток и бездомных? Райли тошнит от страха, горло сжимается в сухих спазмах. Она включает воду в душевой, — лейка тут старая, с тщательно зачищенными следами ржавчины, а от стен отчетливо пахнет плесенью, и это не исправить никакими моющими средствами, Райли уже не раз пыталась избавиться от этого омерзительного амбре, но тщетно, — встает под струю воды. Половина отверстий в рассеивателе забились, а другие наоборот — проржавели до соседних, поток воды совершенно неравномерный, но она хотя бы теплая. Не как в прошлой дешевой ночлежке, где горячую воду включали только по действительно важным случаям, но расписания этих случаев никто не знал. Райли чувствует омерзение — от самой себя, состоящей из сплошных костей, обтянутых болезненно-бледной кожей, мешков под глазами и чужих разбившихся надежд, от этого места, пахнущего плесенью, сыростью и ржавчиной, но она не может позволить себе другое, — ее заработки, если их можно так назвать, небольшие и нерегулярные, а попросить у матери не получится, отец запретил ей давать деньги дочери, просравший свое будущее и саму себя. По стене душевой, прямо по пожелтевшему кафелю ползет жирный таракан, шевелящий усами. Райли тошнит от омерзения, она плюет на пол душевой и резко отводит глаза в сторону от насекомого, упираясь взглядом в резиновые сланцы на ногах (она не снимает их никогда, только перед сном, потому что между плитками в душевой и досками пола столько въевшейся грязи, вытравить которую не получается ничем, что ее тошнит от одной только мысли, что придется наступить на это голыми ногами). Она закрывает глаза и остервенело трет ладонями по лицу. Может быть, если не видеть всего этого дерьма, станет немного полегче. Злость накатывает волной удушливой гари, забивает носоглотку черным пеплом, заставляет закашляться. Как же она устала от всего этого дерьма! Райли рычит глухо, сорванный голос клокочет в горле как смрадное варево в ведьмином котле. Таракан на стене смотрит на нее как-то по-особенному издевательски, и Райли бьет в стену кулаком, размазывая надоедливую тварь. Костяшки саднит от боли, она трясет рукой и тихо хнычет от злости. Бесит, бесит, бесит! Этот чертов город выпивает из нее все силы, этот гребаный город отнял у нее душу. Отнял радость! Райли не помнит, когда она в последний раз искренне смеялась над чем-то, она не помнит, когда в последний раз испытывала удовольствие хотя бы от чего-то. Даже секс, — она помнит свой первый раз, принесший с собой только брезгливость и недоумение, — оказался сказкой для дебилов. Все, от Аэросмит до Мадонны воспевают процесс запихивания члена в вагину, и все они беспросветно пиздят. Райли тошнит от злости, от осознания того, что ее жизнь сломана, разбита на множество мутных осколков. Словно кто-то отобрал у нее возможность видеть яркие краски. Да она даже заплакать как все люди не может, только глухо рыдает без слез от выгрызающей душу ярости. Это родители во всем виноваты. Сначала они заперли ее в клетку, а потом удивлялись тому, что она не прыгает от счастья. А потом и вовсе выкинули, когда поняли, что вместо желтой канарейки за прутьями обнаружился простой серый и никчемушный воробей. Райли садится на корточки, упираясь в стену головой, и часто дышит, загоняя злобу внутрь себя. Ее мутит, ей плохо, ее почти вворачивает наизнанку, и если бы ей было чем блевать — Райли уверена, что уже выблевала бы все, до самых кишок. Она выключает воду, заворачивается в старый, с торчащими из него нитками, фиолетовый халат, и зажимает в губах вынутую из пачки, валяющейся на захламленной тумбочке, крепкую сигарету. Суставы начинает ломить — пока не очень заметно, но скоро боль усилится. Станет выкручивающей, ломающей, режущей. Режущей ее изнутри. Райли взлохмачивает мокрые волосы, облизывает быстро пересыхающие губы и выходит из комнаты. Коридор ночлежки — темный, с иногда мигающими лампочками, пропахший мочой, блевотиной и горелой жрачкой, — это ее собственная зеленая миля. Почти как у Кинга. Райли стучит в самую дальнюю дверь, чувствуя, как кишки леденеют от страха. Что, если его не окажется дома? Что, если он не согласится дать ей в долг? У Райли совсем нет денег, и не будет сил добыть их, если сейчас она не получит то, что ей так нужно. Страх почти выворачивает ее наизнанку. Когда дверь распахивается, являя ей стоящего по ту сторону Джареда, одетого в застиранные тренировочные штаны и футболку с рожей какого-то блэк-металлиста, она почти сходит с ума от страха. — Джаред, я… — Райли, детка, — перебивает он ее, окидывая мрачным взглядом. — Ты же знаешь, что я не даю в долг. Она мнется на пороге, нелепо переступая своими растоптанными сланцами, сжимает кулаки так сильно, что отросшие ногти впиваются в ладони. Грамм желтовато-белых мелких крупинок стоит перед глазами. Ради этого можно задавить желание бить Джареда по лицу, пока оно не превратится в кровавую посмертную маску. Он смотрит на нее масляным взглядом, притягивает к себе по-хозяйски. — Ты всегда можешь расплатиться другим способом. Райли давит рвотный позыв, отталкиваясь от его груди руками. Горькая слюна встает в горле комком, не давая дышать. — Нет, нет, нет, нет… — ее мутит, душный раскаленный воздух плавит легкие. Джаред отпускает ее, с сожалением. — Неси свой ноутбук. Через три дня не принесешь деньги — загоню в ломбард. Райли сглатывает и резко кивает. Единственная ее по-настоящему ценная вещь. То, без чего она сдохнет через неделю, не способная добыть себе пару десятков долларов. Райли сглатывает и брезгливо думает о том, что после того, как ноутбук побывает в комнате Джареда, его придется несколько часов оттирать спиртом. А о том, что она найдет в истории загрузок, она вообще старается не думать. Белый порошок шипит на обгоревшей ложке, сворачиваясь в коричневые, как тростниковый сахар хлопья. Завтра надо будет думать, где добыть денег, чтобы заплатить этому вонючему мудаку. Но сегодня у нее есть ее личный эрзац радости. Она сидит на своем желтом от кипячения белье, в своей комнате, пахнущей хлоркой (отмыть ее дочиста не получится никогда, но это не значит, что надо перестать пытаться) и табачным дымом. Завтра, когда она проснется, ей придется думать, где добыть денег, чтобы вернуть себе свою рабочую лошадку — со всей коллекцией чужих фотографий, отправляемых ей по е-мейлу, чтобы она замазала на них всю ту мерзость, которую представляют собой люди. Все их складки на животах и прыщи на лбу. Пятна на свадебных платьях и уродские родинки. Завтра. Но пока… Брезгливость отступает, убедившись, что шприц новый и стерильный, вынутый из упаковки. Страх засыпает, — сегодня в ее комнате нет ничего достаточно ценного, за что ей могут перерезать глотку собственные соседи. Гнев затихает, сворачивается в груди уютным жарким комком. Райли радуется.