Вишневый чай

Брайан лежал на полу, тупо уставившись в потолок. В окно били яркие лучи дурацкого вечернего ноябрьского солнца, расчерчивая рыжевато-желтыми полосами пол, шкаф, стол и Брайана. Он видел люстру на потолке, кусочек шкафа из темного дерева, видел пылинки, кружащиеся в подсвеченном лучом воздухе в непонятном, изящном танце, как броуновские частицы. Потом поднял руки — длинные дрожащие пальцы (он любил их целовать), синеватые изгрызенные ногти (в комнате холодно — Брайан открыл окно), бледные, слегка просвечивающие вены — и тут же опустил, вцепившись в кудрявую шевелюру и сдавленно завыв.

***

Время — два часа ночи. Через семнадцать минут отходит отходит последняя электричка… Та, что идет на Лондон через заброшенную вышку ЛЭП. Брайан аккуратно вылез из окна на заранее подставленную лестницу. Прислушался — тихо. Впрочем, даже если бы родители решили вдруг проверить, спит ли их ненаглядный сыночек или нет и направились бы в комнату Мэя, то ничего необычного бы не обнаружили: рюкзак на месте, книжки и тетради аккуратной стопочкой лежат на столе, старенькая самодельная акустика Рэд Спэшл стоит в углу, а сыночек спит, закутавшись с головой в одеяло. Увидев это, они наверняка умилятся «нашему милому Бри», поцелуются и пойдут в спальню, не заметив, что листы тетрадей помяты, гитара в щербинках, словно ее кромсали ножом, а милый Бри — лишь пара одеял и мочалка. Брайан засунул руки в карманы, сгорбился и пошел на станцию. Ему оставалось лишь три часа. Спустя двадцать шесть минут он уже проехал промзону «Андромеды-1». Электричка свернула с главного пути на четвертый, по которому обычно ходили пассажирские поезда дальнего следования. На крошечных, непонятно зачем построенных станциях они не останавливались, а электричка останавливалась, забирала каких-то людей и мчалась дальше — через лес, через реку, через колледж железнодорожников, опять через лес… Темно. В вагоне горит свет. Брайан смотрел в окно и видел Пустоту. Такую же, как у него в душе, словно вырвали какой-то самый важный кусок, открутили винтик, и весь его внутренний мир заискрил, забился, как оголенный провод… Но, в конце концов, сгорел. Обрушился, и теперь его обломки вызывали неимоверную тяжесть, а не опору, как прежде. Как там это в психологии называют, омертвение души? Монотонный голос объявил следующую станцию, нужную Мэю. Парень посмотрел на часы. Ему осталось пятьдесят три минуты.

***

Продуваемая ветрами крошечная станция, такая же, как и большинство других. Вне электрички свежо и холодно; ночь была безлунная, электричка, мигнув огоньками, ушла, и лишь фонарь около билетной кассы отгонял темноту и ощущение, что ты один в этом мире. Но только не от кудрявого физика. Как все-таки люли зависимы от света… А Брайан Мэй будет свободен! От всего свободен! Пока он только шагает вдоль колеи, но скоро, совсем скоро все будет по-другому. Все тогда сразу вспомнят про него, и поймут, что был замечательным человеком, и физиком хоть куда, и Шойбер перестанет прискребаться к тихоням… Хотя ну его, чести много. Но, может, хоть тогда его вечная ухмылка сползет с тонких губ?.. Он полетит, но первый его полет будет недолгим, зато второй — бесконечным. Ему откроются пути Космоса, он вернется к своему Создателю (Мэй не был верующим, но нравилось ему так думать), а все будут муравьями бегать там, внизу, и плакать над ним, а он будет глядеть на них оттуда и грустно ухмыляться. И Гвилим будет плакать, больше всех плакать; ведь это из-за Гвилима все случилось, это он предал Брайана… Последний впервые за все это время почувствовал воодушевление. Так ярко ему это представилось, что он почти ощутил себя невесомым, будто крылья у него выросли. — Еще чуть-чуть, и полечу, — проговорил Мэй, пробравшись через траву к заброшенной вышке ЛЭП. — Еще чуть-чуть, и полечу… Двадцать три минуты. Как же он про нее узнал? Лет в десять, наверное… Они с соседскими пацанами частенько сюда наведывались, и Брай, самый скромный и пугливый, тогда и мысли допустить не мог, чтобы залезть на эту жуткую конструкцию, построенную в допотопные времена и обесточенную в этом году. Брайан подсаживал друзей, будучи уже тогда довольно высоким, ждал, когда они заберутся метров на десять-двадцать и фотографировал на старенький аппарат скверного качества. Бабуля подарила… Сейчас же не было ни друзей, ни фотоаппарата, ни бабули. Были только жалкое изрезанное тело, не менее изрезанная душа, жаждующая исцеления и свободы там, почти незаметная боль, если бы о ней можно было не думать, холодный страшный остов и Пустота. Пять минут. А пока он сидит на самой верхней перекладине, и ветер треплет его волосы, он оглядывается по сторонам и видит вдалеке реку — блестящую чернильную ленту, отражающую свет от «Андромеды-2», тонкую ниточку фонарей вдоль железной дороги, и даже его израненная душа словно прикрывает порезы и восхищенно глядит туда, робко улыбаясь и радуясь такой вещи, как фонари в темноте. Брайан и сам улыбнулся. «Хоть что-то красивое увижу». Глаза слезятся из-за ветра. Парень их закрыл. Все, все, сейчас все закончится… Через две минуты плюс примерно три — может, и не три, Мэй не считал, просто казалось ему, что будет именно три, — секунды на падение все будет хорошо, легко и просто… а Гвилиму — больно!

Нет. Больно не будет. Он ведь уже не любит его.

Брайан открыл глаза и посмотрел вниз. От высоты закружилась голова.

***

Лодыжку пронзила боль, и физик прижал забинтованную ногу к себе, цедя воздух сквозь зубы. Спасибо ей. Всегда помогает, не дает увидеть все до конца… Ему тогда стало страшно. Настолько страшно, что он аккуратно спустился, упал на траву и заплакал как маленький, размазывая слезы по щекам и подрагивая от утренней росы. Потом вернулся домой. Денег у него не было — зачем? Билет-то в один конец! — как, впрочем, и телефона, так что явился блудный сын домой лишь к ночи — грязный, замерзший и вообще похожий на бомжа. Внятно так ничего и не сказал, когда родители, плача и обещая умереть, выспрашивали, где он пропадал и чтоб не смел врать, что в гимназии… А на следующий день Брайан пообедал после учебы в симпатичном маленьком кафе (панкейки с бананом и чай), взял сумку и пошел к дому Гвилима, где поднялся на третий этаж, вынул лезвие и коротко звякнул. Когда Ли открыл дверь, он увидел лишь длинное черно-белое нечто, красное по бокам, свалившееся с перил открытого балкона.