Сахароза

Нежность была в каждом её прикосновении. В каждой сказанной ею фразе, поцелуе, невесомом касании кончиков пальцев его сжатых губ. Её прикосновения были слаще сахара, её взгляды, смех, шутки, во всем этом сквозила такая любовь, какую Аластор просто не видел ранее. С какой сладостью она смаковала его имя при разговорах, с какой любовью гладила его по волосам в перерывах между работой, так сладко, так нежно, что если бы он пил чай перебиваясь её поцелуями, ему бы точно не пришлось добавлять сахар. Чарли это лекарство, чуть кислые, но ощутимо сладкие таблетки от кашля. Она как конфета со взрывной карамелью и такой тягучей, такой воздушной нугой, заполняющую весь рот сахарозой и слюной. Он не знал, в честь чего заслужил такой щедрый подарок после смерти, что она в нем нашла и почему её ладони на его лопатках покоятся так мирно, оглаживают загривок, зарываясь в пряди на затылке, как если бы она оглаживала его оперение. Он гнездился в объятиях ангела, в большой кровати своего дома и каждая секунда была дорога. - Что ты со мной делаешь? - Спрашивает однажды Чарли. Спрашивает, когда они лежат голые среди шелковых простыней. В следах минувшей страсти, дурно пахнущие, но такие довольные и расслабленные, что остальным оставалось только завидовать. - Что ты со мной делаешь, Аластор, что заставляешь чувствовать себя такой счастливой? И он не находится что ей ответить. Сахар растворяется в нежном топленном молоке, стекая по губам цвета чернослива. Из них льется песня, точно ангельский звон. Первые Песни, такими они были, не иначе. Ласкающие слух, опаивающие своей любовью и сладостью. Ведь именно поэтому его ладони так любовно оглаживают её спину, щекоча на лопатках - там точно есть крылья, точно. И она не дочь Люцифера, Бога, вероятно, но не Люцифера. Потому что только Он мог сотворить такое чудо. Чудо, смотрящее на него преданно, верно. Она ляжет вместе с ним под копья Истребителей, выпьет цианид с застывшей на губах улыбкой и окунется в ледяную ванну, обнимая тостер. Аластор знает, что она не уйдет. - Может ты мой ангел-хранитель? - Она улыбается, о боги, она улыбается. И нет, он точно не ангел-хранитель, точно не ангел и точно не хранитель. Он психопат, каннибал и отличный радиоведущий на WWOZ. И она словно читает его мысли, забирается сверху, седлает его бедра и наклоняется ближе. Пшеничные волосы падают на его лицо красивым ореолом, сквозь который пробивается приглушенный свет кровавой лампы. От Чарли пахнет лавандой и корицей. Она смотрит пристально, не отводя взгляда. И кровь в его глазах словно превращается в клубничный джем. Она единственная, кто видит его слабости и знает, что самой главной слабостью является Сама. Аластор её отрада, отдушина во всем этом проклятом аду, черная дыра, бездна, которая затягивает в свою загадочную сеть полностью, пленя, маня, любя. Она превратила его тростниковые поля в пустыню из сахара и утопила, залила всё земляничным сиропом и погребла под этим десертом, превращая его ад в персональный рай, состоящий целиком из Нее. - Я так жалею, что никогда не умирала. - Аластор хмурится. Когда их яблоневые сады окрасились в черный? - Я бы так хотела познакомиться с тобой при жизни. - Я бы не понравился тебе при жизни. - Аластор. То, как она произносит его имя - больше никто не произносит. Каждый раз она смакует, откусывает кусок от яблока в карамели и делится этой сладостью с ним в поцелуе. - Аластор. У неё это выходит как молитва, словно она послушница в церкви и молится ему о спасении, о любви, о том, чтобы попасть на небеса. - Ты лучшее Его творение. - И он не врет. Нет-нет-нет! Ни в коем случае, Чарли сошла с Его уст, она Его дитя, она святая, она икона. Должно быть именно поэтому её прикосновения и обжигают. Она святая. А для демона все святое - смерть. Но он лишь поддается ближе, обнимает её поперек спины и прижимает к себе, целует в висок, щеку, мажет по скуле и касается краешка губ. Ведь где нет опасности, там и торжество без славы. Он готов ходить весь в ожогах, с клеймом виде креста на груди и терпеть избиения хлыстом по спине во имя Иисуса. Ради Творца и его Творения. Черт возьми, когда он стал верующим? - Нет, любимый, - Чарли берет его лицо в свои ладони и легонько улыбается. Аластор готов поклясться, что точно схватил чертов передоз от количества тепла и ласки, а он еще и любимый. - Ты - Его творение. И её взгляд блуждает по его лицу, словно жаждет впитать в себя каждую частичку, уловить каждую морщинку, каждую деталь его мимики. - Ты знаешь, Он прекрасен. Он повсюду, Ал. Он здесь, с нами, в каждом вдохе. Я это чувствую. От сахара оседаемого на связках в горле начинает першить. И он старается прокашляться, прочистить горло, не разрывая зрительного контакта. - Ты говоришь глупости. - Нет, Аластор. Он все еще пытается прочистить горло как вдруг давится, неясным комком взявшимся из ниоткуда, вероятно просто поперхнулся воздухом. Но во рту разливается привкус меди, кашель не прекращается и Чарли смотрит на него почти обеспокоенно. Он поворачивается набок, когда дышать становится совсем тяжело и изо рта ручьем хлещет кровь. Вязкие сгустки похожие на нити путаются меж зубов и оседают глубоко в горле. Комки выходят вместе с карамелью. Его головная сахароза следит за ним с нескрываемым равнодушием. - Бог среди нас. Легкие сводит спазмом. Ему приходится сжаться в минимальный объем на кровати, царапая грудную клетку, раздирая кожу на ребрах. Она не дает ему запрокинуть голову, держит прямо, пока он захлебывается кровью, хрипя сквозь вдохи. Аластор вдруг замечает, что перед ним уже не его жена, перед ним нечто трехликое, с разорванной пастью и капающей с зубов янтарной жидкостью. Нечто возвышается почти до самого потолка. За спиной существа слышится шелест, звон, и что-то искрится между кровавой пеленой. - Я̸̙̫̘̭̭͕̪̟͋͐̿̃͘ ̵̡̟͖͔͓̰͉̦̳͌͌̏̅͐̕͜с̷̥̻͚͉̟̹̋͐̂̀̽ ̷̡̥̞̺̮̝̹̒͋̌̒̋͂͘̕͠н̵̡̛̙͉̙͖̭̫̖̰͝и̷̪͓̱̺̑̓̇̊м̴̧͙̬̝̩̹̞͔̭̏͛̐̽̎̒͊̾̚͘. Он подрывается на кровати с резким вдохом. Его лицо заливает холодный пот и демон только и может что ощупать своё горло и прокашляться. С надрывом, но все порядке. Ни крови, ни сахара, ничего. Лишь его щеки стягивает гримаса ужаса, а глаза горят, будто он смотрел на ослепительное солнце в течении нескольких часов. Он оглядывается и все встает на свои места. В горле гаснет хрип. Кровать пуста, за окном душное лето. Его Чарли погибла сорок дней назад.