Particles

Невнятный шёпот в темноте обрывается, когда затихает разгоряченный спор. Затишье густое. Соприкосновение влажных губ – осторожно, неторопливо. Прощание с одеждой замедленно, спешка для них опасна. Следует смахнуть скромность, кончиками пальцев коснуться заалевших щек. Ладони плавно скользят по плечам, легонько массируют. Усталый вздох, будто он долго ходил по холодным камням, вздох простуженный и крайне опасный. Взглядам не за что зацепиться: ни грамма света. И сложно понять, что произойдет, когда предоставлен обличающим животное инстинктам. Чонгук не станет им подчиняться. Он предпочитает совершенную форму любви, далекую от вульгарности и похоти, предпочитает наслаждаться каждой чертовой секундой. Чонгук требователен к себе и особенно - к нему, к Тэхёну. Он ждет чуточку больше. Раскрытия его феноменальной, обостренной и неподходящей для реалии чувственности. Втягивая воздух, попадает в дали, окутанные шлейфом изысканного парфюма – бриз над снежным одеялом замерзшего океана. Стеснение так ему подходит, добавляет очарования. Тэхён немного неуклюж, когда пытается целоваться по-детски, странен, если дело доходит до быстрых касаний, трогательных, словно он боится осознанности происходящего. Чонгуку нужен знак. Сегодня знаки не прячутся в его шелковистых волосах (Чонгук обожает гладить его по голове), знаки не вышиты на его коже (Чонгук целует горячие запястья попеременно). Они сосредоточены и замирают в ожидании, пока именно Тэхён заговорит вполголоса, даст себя испытать, прощупать среди темноты целиком. До его согласия у Чонгука нет права на плотское. До его согласия он может быть лишь проводником. Тэхён молчит, чем и влечет, его руки опускаются на Чонгуковы бёдра, губы мажут по шее и в ответ на крепкое объятие, где расстояние сливается в ноль – выдыхает полустоном. Чересчур болезненно даже для их несусветного ритма. Чонгук тяжело глотает слюну и прижимает Тэхёна плотнее, ощущает его руки на пояснице. Ноющей пояснице. Тэхён удивительно чуток: всегда знает где болит и как долго. Его действия робкие, даже слишком, он доверительно жмётся к Чонгуку. Отстроенное убежище пахнет весенней нежностью, сладковато-древесной ноткой, пьяной вишней. Вовсе не о том спорили, смесях запахов или вкусов. О том, какого мужества требует быть теми, кто они есть. Чонгук укладывает его на постель, мягко целует в шею, грудь, останавливается, чтобы дать Тэхёну обхватить себя и привыкнуть. Звук – их обоюдное детище, пока сонное и ленивое, пробуждающееся. Тэхён ласков, но уже не настолько пуглив, он несколько раз целует Чонгука в губы, еще и еще, наполняя редкое мгновение наедине сакральным смыслом. Он всецело принадлежит ему, растворен в нем и в нем же перерожден. Отсутствие света уже не играет значимой роли, прозрение становится даром, где любое прикосновение сопутствует поиску и узнаванию линий, своеобразному и причудливому, почти скульптурному воссозданию материи, не искаженной зрением. Спустя какое-то время внимательного и тщательного изучения ты точно знаешь, как сложены косточки, какова на ощупь кожа, знаешь особенности каждой части тела. И, безусловно, вкус. Чонгук намного слабее, когда они долго не вместе, ему физически больно, если Тэхёна нет поблизости. Сейчас ему хорошо и спокойно, он чувствует себя защищенным и намерен отдавать тем же. Чувство неуловимое, отдаленно напоминающее счастье теплоты от сидения на райском морском берегу. Волны призваны успокаивать. В утешении нуждается только живое. Соль и песок, кровь и кости, первый крик младенца и последний вздох умирающего. Есть вещества и элементы, повторяющиеся снова и снова, циклично, постоянно. Виток за витком в спирали, в мире сплошного лютого одиночества, где шанс найти истинно своё сведён к минимуму. Вне сценариев, вне каверз судьбы, послание свыше Тэхёна смотрится не услугой, но прощением. Чонгук призван осознать данную ценность и пронести её через всю жизнь. Хочу чувствовать в точности, как ты. Потому что ты - это я. И в обозримом будущем, читай, вечности, этому нет и не будет конца. ...Прекрасные тела? Прекрасные души. Тэхён выгибается, хватая воздух ртом, Чонгук двигается в нём и держит крепко, опаляя дыханием, доставляя наивысшее из удовольствий. И Тэхён раним, как никогда, в минуты дрожи и слияния, пропуская пряди его волос сквозь пальцы, сотрясаясь, хрипя родным именем. Он не считает занятия любовью исключительно естественной потребностью, готов выкладываться, готов перевоплощаться и экспериментировать, вчитываться в контекст действий, слов и той же излюбленной ими тишины. Придерживая за бёдра, Чонгук сминает его губы поцелуем и отдаляет оргазм, сколько возможно, выдерживает состояние надлома. Он бы сказал, что смертельно красиво - являться причиной стонов Тэхёна, всякий раз снимать его на память, на ощупь, во тьме ли ночи или приглушенном свете. И поражаться тому, насколько он невероятен. Устанешь в него влюбляться? Устанешь слушать его, принимать его беды и радости, впитывать? Нет. Как не устанешь тосковать по нему изо дня в день, из жизни в жизнь. Оттого она всегда так сложна. Из-за путаницы путей, из-за путаницы чувств. Из-за черт и характеров, зеркально отражающих самое неясное и туманное - персону, обладающую мыслью и содержанием. Лёжа в обнимку тесно, сыты немым признанием. Следы пальцев на влажной коже. Проступающая белизна простыни в рассветной дымке. Теперь взглядам есть за что зацепиться. Растрепанность, томительная усталость. Расцеловав Чонгуку лицо, Тэхён немного отстраняется, улыбается в ответ на его милый зевок. Нет часов, а где нет времени, там можно любоваться бесконечно. Уютно примостившись и уткнувшись носом Чонгуку в шею, Тэхён силится удержаться в обволакивающем тепле. Он ищет подходящие сравнения, применимые для серой плоскости бытия, но ни один из вычитанных абзацев оказывается неприменим, а фразы - бездушны. Чонгук мягко целует его в макушку, продолжая ласкать спину. И самому легче. Тэхён едва шевелит губами, нашептывая что-то. Перебирает. Как ценитель, как странник. Чонгуку понятны стремления, он бы и сам хотел подобрать ключ к сфере их волнующего единства. "Всё хорошо" - прозрачно и недостаточно, испаряется ускользающим неверным лучом. Одновременно это состояние идеального света, звука, искра пламени и голубая льдинка айсберга. Всё вокруг, вдруг обретшее дом и своё законное место. Чонгуку не стоит спрашивать, отчего Тэхён вдруг вытирает глаза, ему стоит не отпускать его. Разумеется, они добрались до сути, но как она глубока. Что-то по-прежнему неизбежно. Тэхён нашёл подходящее объяснение, но оно невыносимо и до того сильно, что человеческим эмоциям никак не объять и не выразить, кроме как искренне навзрыд.