I miss you. I love you

      Прошло 45 дней с тех пор, как Шерлок «воскрес», но Джон по-прежнему не может свыкнуться с тем, что это правда. Слишком уж долго он жил с мыслью о том, что навсегда потерял самого дорогого в его жизни человека. Такое, обычно, не проходит бесследно. Да, каждое утро он спускается вниз и видит бодрое лицо Холмса, уплетающего хлеб с маслом, и понимает, что теперь все как прежде, но ночью его снова одолевают кошмары стократ хуже, чем те, что снились после войны. Во сне Джон снова оказывается в Швейцарии, на том самом проклятом холме. Шум водопада беспощадно оглушает его и каждый крик доктора растворяется в тяжелом потоке воды, едва вырвавшись из горла. И где-то там, внизу, на скалах лежит разбитое тело его лучшего друга, самого лучшего человека из всех, что он знал, этого горделивого упрямца с огромным горячим сердцем. Тело человека, который был не просто частью жизни Уотсона, он, скажем честно, был самой его жизнью.       Изо дня в день он просыпался в холодном поту с единственной мыслью: «Его нет». И даже разумное осознание действительности не способно было унять дрожь в руках и успокоить бешено бьющееся сердце. Быть может именно поэтому он решил уйти. Собрать вещи, перебраться к Мэри, тем более что она давно настаивала на этом… так было проще — бежать от проблем, от мыслей, не видеть каждый божий день эти ясные голубые глаза и сожалеть о несказанном вслух.       К удивлению самого Уотсона, его план сработал блестяще. Вдали от Холмса и Бейкер-стрит он смог почувствовать себя непричастным к делам и судьбе друга, теперь можно было спокойно строить врачебную карьеру и счастливую семейную жизнь, не опасаясь в один из дней ненароком погибнуть на задании.       Все закончилось в тот момент, когда в кабинет доктора вбежала его старая знакомая — миссис Хадсон. Она была возбуждена до предела, все повторяла что-то несвязное, неизменно переходящее в надрывный плач, так что доктору не оставалось ничего, кроме как заставить ее успокоиться и четко изложить причину истерики. — Доктор Уотсон, дорогой мой, это ужасно!.. Х-Холмс… о-он был на кухне, когда я з-зашла, а потом… потом… — Что было потом? — предчувствуя нехорошее, спросил Джон. — Упал. О-он упал передо мной и был так бледен, что я с-сразу решила пойти к вам, доктор! — Правильно сделали! Ждите здесь, миссис Хадсон! Если кто придёт, скажите, что меня нет.       Он выскочил из дома, как ошпаренный, и со всех ног помчался на Бейкер-стрит, не обращая внимания на косые взгляды прохожих. Слова его бывшей домоправительницы вызвали в душе доктора сильнейшее, почти болезненное, волнение вперемешку с искренним страхом за лучшего друга. В мгновение ока он оказался у дверей родного дома, на одном дыхании взбежал по лестнице, открыл дверь квартиры и на секунду его сердце остановилось. Реальность оказалась куда хуже того, что представлял себе доктор. В квартире царил его величество хаос: всюду валялись шприцы, листы бумаги, перья, пистолет и даже череп, но ничто из этого не было удостоено внимания Уотсона. Все, что он видел — это бездвижно лежащее на полу тело Холмса. Как и сказала миссис Хадсон, кожа детектива была неестественно бледна и холодна, на висках и руках заметно просвечивали голубые рельефные вены, да и весь он напоминал собой труп из анатомического театра в бывшем университете доктора. «Нет уж, не в мою смену. Рановато вам ещё умирать, Холмс» — он поднял его с пола и аккуратно положил на диван. Действовать надо быстро. Джон ни за что не простит себе, если второй раз потеряет его. ***       Около половины одиннадцатого вечера в квартире на Бейкер-стрит ожил «мертвец». Шерлок прерывисто вздохнул и открыл глаза, тупо уставившись на спящего в кресле Джона. — Уотсон? Что… что Вы здесь делаете? — Ох!..- доктор вздрогнул от неожиданного звука голоса, затем долго не мог понять снится ему это или нет, — Холмс! Слава богу, Вы, наконец, очнулись. — Очнулся? Простите, я не совсем понимаю… что случилось? — Видимо, вы упали в обморок от переутомления, — он подошёл к дивану, на котором несколько часов назад расположил своего друга, и начал проводить осмотр, — Теперь все хорошо. Вы в безопасности и вашей жизни ничего не угрожает. Холмс молча с наслаждением наблюдал за точными движениями Джона, проверяющего его жизненные показатели и слегка вздрогнул, когда тёплые руки сжали запястье в поисках пульса. Оставалось молиться, чтобы Уотсон не услышал, как неровно бьется сейчас его сердце. — Почему Вы пришли, Уотсон? — вдруг спросил детектив, не поднимая взгляда с рук доктора. — Миссис Хадсон прибежала ко мне и рассказала, что случилось. Я не мог поступить иначе, кроме как прийти, я ведь все-таки давал клятву Гиппократа, — Джон слегка усмехнулся, но Шерлок этого не заметил. — Вы хотите сказать, что дело только в этой Вашей собачьей верности словам греческого старца, а не в чём-то ином? — О чем Вы говорите, Холмс? Я не совсем… — Нет, Вы прекрасно понимаете, о чем я, Уотсон. Даже не пытайтесь мне врать. Ваши ноги в грязи по колено, да и пиджак тоже, значит Вы бежали сюда со всех ног. Порядочный лондонский врач никогда не станет так спешить на вызов. Однако, спишем Ваш испуг на нашу с Вами близость, ведь, как никак, я Ваш друг, Уотсон, хотите Вы того или нет. Так что, я спрошу ещё раз. Почему Вы здесь? — Я… беспокоился за Вас, — едва скрывая смущение ответил Джон. — И почему же Вы беспокоились? — Потому что испугался, черт возьми! — загнанный в угол каверзными вопросами друга, доктор резко повысил тон и весь напрягся, — Как я мог допустить, чтобы Вы пострадали? Однажды я уже похоронил Вас, Холмс, и, будьте уверены, второго раза не будет!       Шерлок смотрел на него с изумлением и нескрываемой нежностью. Впервые за долгое время Уотсон так искренне говорит с ним, да и не просто ведёт светскую беседу, а признаётся в чувствах, которые терзали его долгое время. Даже такой идиот, как Холмс, в силах понять, что эти слова дорогого стоят. Он неспешно поднялся с дивана, протягивая руку туда, где стоял его горячо любимый друг и коллега, и кончиками пальцев коснулся шершавой ткани пиджака. — Ваши слова меня тронули, Уотсон, — прошептал он, — однако я был бы признателен, если бы Вы были со мной абсолютно, полностью честны. — О господи, Холмс…- обреченно выдохнул доктор, потёр руками влажные глаза и повернулся лицом к своему мучителю, — И чего же вы хотите от меня? — Правды, мой дорогой друг. Той страшной правды, в которую не верите Вы сами.       И тут Джон понял, чего хочет от него детектив. Разумеется, от него никогда нельзя было что-либо утаить, но Уотсон охотно верил, что ему это удавалось весьма виртуозно. Каково же теперь его разочарование, когда все карты вскрылись или точнее сказать выяснилось, что никто не сумел их скрыть, и он оказался лицом к лицу со своим главным судьей, палачом, по совместительству бывшим соседом, лучшим другом и… вероятно, возлюбленным. Как ни прискорбно было сознавать это, но, увы, это и есть та горькая правда, о которой твердил Холмс.       Джон понял это сразу, как приехал домой после «смерти» Шерлока. Пустые комнаты, наполненные только громким звуком хода часов, лишенные жизни и кажущиеся мрачным склепом, создавали тяжелейшее давление на доктора, оставшегося единственным обитателем этой квартиры. В этих стенах он совершенно не мог есть, спать, работать, поэтому постоянно уходил куда-то и возвращался только поздней ночью. Свободное от страдания и самобичевания время он проводил в собственных «чертогах разума», больше напоминающих старую кладовку, в которой пылится много ненужного хлама, но есть и действительно дорогие сердцу вещи. В такие минуты он садился в кресло, закрывал глаза и с упоением вспоминал те дни, когда они с Холмсом вместе гонялись за преступниками, решали загадки, которые подкидывала им полиция и каждый вечер сидели у камина в гостиной. Только в эти вечера доктор чувствовал себя по-настоящему счастливым.       Вспоминалось и другое… Как сидели в засаде по несколько часов, по необходимости плотно прижимаясь друг к другу. Уотсон помнит то тепло, что исходило от его друга, такой огненный жар, прорывающийся даже из-под плотных тканей одежды. Вспомнил, как однажды они бежали за подозреваемым, и Шерлок крепко сжимал его руку. Джон сам не замечал, как от этих мыслей на грудь падали слезы. Так горько оттого, что больше не увидеть этих ясных соколиных глаз, не услышать этот чудный голос с его длинными учеными речами, не почувствовать тепло и мягкость его кожи… больше никогда. Сердце сжималось, как в тисках, и, казалось, вот-вот лопнет от боли. А все почему? Почему так больно от его потери? Неужели потому, что с этим человеком у него связано так много воспоминаний? Или потому, что он был его единственным другом? Или же?.. не просто другом. Чем-то большим, чем даже мог бы быть. Шерлок прав. Он не осмелится сказать ему об этом, ведь даже сам не может признать правду.       Большая тёплая рука легла на плечо доктора и ласково погладила его. Уотсон отвлёкся от раздумий и перевёл взгляд на руку, а затем на того, кто стоял рядом с ним. Холмс смотрел на него все с той же безграничной нежностью и легкой тенью беспокойства в глазах. Иногда Джону казалось, что детектив читает его мысли и прямо сейчас знает, что тревожит доктора, но не станет говорить лишь из своего безмерного упрямства. Сердце сжалось с новой силой, хотя куда уж сильнее… — Вы хотите правды, да? Но что, если это ранит вас или оттолкнёт от меня? Вы об этом подумали, Холмс? Что если я не тот, кем хотел казаться все это время?! — Мой дорогой Уотсон, — сладко протянул детектив, делая шаг навстречу- я знаю о вас куда больше, чем вы можете себе представить и, пожалуй, даже больше, чем знаете Вы сами. Каким бы ужасным ни был ваш секрет, я никогда, (слышите?), никогда не отвернусь от вас, — он взял его руки в свои и крепко сжал их. — Что ж… хорошо. Тогда, мне нужно кое-что сказать вам, — Джон стоял на ватных ногах и чувствовал, что через пару минут миссис Хадсон придётся второй раз бежать за доктором. — Вам сложно говорить об этом, Уотсон? Я понимаю. Хотите я озвучу это вместо Вас? Хотите? — он заглянул в пылающее лицо напротив и увидел, что его друг сейчас готов умереть от смущения и резко сжалился над ним, — я знаю это уже давно. Наверняка не так давно, как зародилась ваша тайна, но все же. Вы любите меня, мой друг, и в этом нет ничего предосудительного. Многие люди склонны любить меня, хотя черт их знает за что. — Х-Холмс!..- ногам не удалось удержать его, и доктор медленно спустился на диван, ошеломлённый словами детектива и смущенный ещё больше, чем прежде, — В-Вы, наверное, неправильно меня поняли. Да, я люблю Вас, но… не как друга. Скорее как мужчину. — Вот значит как, — он опустился на диван рядом с Джоном, изо всех сил стараясь сдержать улыбку.       Уотсон не смел открыть глаза и посмотреть в лицо друга. Его жизнь навсегда изменилась в тот самый миг как он осмелился открыть рот. Теперь Холмс знает, что живет с человеком, который не способен преодолеть собственные чувства, тем более что эти чувства обращены к мужчине. Как низко! Он поступил подло по отношению к другу и теперь не имеет права звать его так… какой он к черту друг? Джон предал его и их дружбу. Теперь нужно искать новую квартиру или вовсе уехать из города, ведь на пенсию военного долго он не протянет…       Вдруг что-то тёплое коснулось его рук, скрывших бордовое от стыда лицо. Уотсон открыл глаза и увидел, что Шерлок сидит рядом с ним, совсем близко и руки его касаются его собственных. Такие нежные и тёплые они поглаживают кожу, успокаивая, даря надежду на то, что Джону не о чем переживать. И в глазах его таких спокойных и уверенных он увидел своё испуганное лицо и вдруг ощутил ритм собственного сердца. — Скажите мне, дорогой друг, — Шерлок поглаживал пальцем кожу рук доктора и изо всех сил старался смягчить его строгость к самому себе, — что плохо в том, что вы любите меня? Ведь, если рассудить, в этом нет ничего, что могло бы заставить вас чувствовать себя преступником. К тому же, если посмотреть на ситуацию со стороны, имеет смысл допустить, что вы мне тоже небезразличны… — Нет, так нельзя! — Джон вырвал руки и побледнел от страха, — Это неправильно! Немыслимо, чтобы двое мужчин… нет, нет, нет… Это… это… — Греховно? — Холмс обхватил его руками, заключив в слабый, вольный плен, — О, не отвечайте, Уотсон, у Вас все на лице написано.       Глаза доктора были точно как у загнанного в ловушку зверя, грудь прерывисто поднималась и опускалась. Его лицо, на котором отразилась вселенская мука, было всего в паре дюймах от лица Холмса.       Время замерло для них обоих. Напряжение, возникшее в воздухе, спирало грудь, давило на виски и будто бы подталкивало к необратимому. Джон не слышал ничего, кроме собственного дыхания и биения сердца, кровь шумела в ушах оглушающим звуком Рейхенбахского водопада. Сердце стучало быстро, неравномерно, будто сорвалось с артерий и билось в конвульсиях о грудную клетку. Стук, стук… снова и снова. Услышав очередной, оглушающе громкий стук, доктор закрыл глаза и резко подался вперёд, прыгнул в пучину, что так долго звала его.       Их губы соприкоснулись, и Джон почувствовал тот самый жар, который всегда исходил от его друга и о котором он мечтал последние месяцы. Губы Холмса были тёплые и мягкие, детектив не отталкивал его и тем не менее их близость длилась всего несколько секунд. Как только разум вернулся к доктору, он тут же отстранился, с ужасом глядя на Шерлока. «Это конец. Конец нашей истории, нашей многолетней дружбы, я все испортил! Какой же я идиот!» — Уотсон едва не терял сознание от ужаса и стыда, дрожащие руки вцепились в рубашку Холмса.       По лицу детектива редко можно было определить рад он или огорчён, рассержен или взволнован и тем мучительней был каждый взгляд, что он бросал на друга. Такой лукавый взгляд, в котором, тем не менее, не было и тени разочарования, скорее неподдельный интерес к происходящему и легкое возбуждение. Было бы слишком жестоко заставлять доктора пойти на большее, верно? А впрочем…       Холмс медленно поднёс руки к лицу Джона, оно пылало изнутри и внешне походило на спелый томат, осторожно провёл пальцами по щекам, подбородку, губам и неожиданно уверенно впился в эти самые губы, что ещё совсем недавно робко касались его собственных. Шерлок не открывал глаза, но чувствовал недоумение друга, то, как он в панике хватается руками за его рубашку, представлял как расширились его зрачки, слышал, как быстро забилось сердце. И детектив не был намерен быть столь же аккуратным как его коллега. Умелыми движениями он заставил Джона открыть рот и нагло вторгся в него своим языком. Доктора передернуло от неожиданности, но прерывать поцелуй он не стал, напротив, вплотную прижался к возлюбленному и неловко, как умел, отвечал на его действия. Усы Джона приятного пшеничного цвета покалывали кожу и губы, царапали ее, ещё сильнее распаляя желание.       Мужчины не желали расставаться, сидя в обнимку и сплетая языки в замысловатые узлы, чувствуя вкус чужих губ и жаркий огонь страсти.       Джон не заметил, как сильные руки плавно стянули с его плеч пиджак и понял, что остался без рубашки, лишь в тот момент, когда почувствовал горячее дыхание Холмса на своей груди и шее. Шерлок покрывал поцелуями тонкую кожу, прикусывал ее, вызывая в груди доктора сдавленный стон, и это сводило его с ума. Разум Джона затуманился от захлестнувших эмоций, от обжигающих прикосновений друга, от сбившегося дыхания в душной, будто сжимающейся, комнате. Очнулся он резко, словно от удара током, когда рука Холмса легла на выпирающий бугорок его брюк. — Холмс, что мы творим? — взмолился Уотсон, упершись руками в грудь детектива в попытке и отрезвить его разум, — мы не можем! Это противозаконно! — Мой дорогой Уотсон, -ласково протянул Холмс, проводя рукой по его светлым волосам, поглаживая кожу на пылающих щеках и нежной мощной шее, — если Вы помните, мы с Вами порой совершали преступления куда хуже того, что происходит сейчас. Но если для Вас это проблема, одно Ваше слово, и я остановлюсь. Мы сделаем вид, будто бы ничего не было и Вы вернетесь к своей невесте, а я, клянусь, больше не напомню Вам о своём существовании. Уотсон замер в изумлении. Его распирало от возмущения и все, что сдерживало мужчину от гневной тирады, это ужасно печальный вид детектива, в глазах которого гасла последняя надежда на совместное будущее с Джоном. — Как… как Вы можете так говорить?! Неужели Вы могли подумать, что я затеял все это лишь из праздного любопытства? Поверьте, я бы никогда не посмел играть с чьими-то ни было чувствами. Тем более с вашими, —он протянул руки и обвил ими шею Холмса, притягивая его к себе настолько близко, насколько это возможно. Краем уха он услышал тяжелый вздох, вырвавшийся из груди детектива, лежащего на плече доктора. — Я люблю Вас, Уотсон. Люблю бессовестно, бесчестно и так давно, что даже не вспомнить. Кажется, я любил Вас с первой нашей встречи или, возможно, задолго до неё. Вы и представить не можете как осчастливили меня своим присутствием сегодня. Сердце Джона предательски екнуло и, скорее всего, Холмс это услышал, так что, пожалуй, ответа ему не требовалось. Детектив поднял голову и пронзительно уставился на друга, стараясь понять его эмоции, но все, что он видел, это замешательство Джона. «Какой же вы милый, Уотсон. Невозможно перед Вами устоять»       Он вновь коснулся его губ своими, но так невесомо, что они едва успели коснуться друг друга. Шерлок до сих пор ждал команды. Нельзя заставлять доктора делать что-либо против его воли, однако время от времени не мешает его подтолкнуть. Это работает безотказно. Джон сам потребовал поцелуй обратно, запустил пальцы в тёмные волосы, немного попутал их и спустился ниже, туда, где до сих пор была плотно застегнутая рубашка. Пальцы доктора расстегивали пуговицы, нарочно касаясь кожи холодными кончиками, вызывая дрожь в бледном подтянутом теле детектива. Зацепив пряжку ремня, он потянул за неё, но был остановлен сильной рукой Холмса. — Уотсон, Вы уверены? Мне бы не хотелось, чтоб Вы пожалели об этом.       Джону уже порядком надоели вопросы друга. Он устал останавливаться на полпути каждые пару минут и хотел как можно скорее нырнуть в этот омут. Вероятно, это и было причиной того, что он схватил детектива за ворот и, притянув к себе лицом к лицу, прошептал сквозь зубы: — Ради всего святого, Холмс, заткнитесь! Если Вы скажете ещё хоть слово, клянусь, я сам Вас трахну.       Шерлок едва не засмеялся, с трудом удержавшись от этого соблазна. Они сошлись во страстном поцелуе, рубашки полетели на пол одним белым комком. Руки Холмса заскользили по телу доктора, ласкали его, не оставляя без внимания ни выступающие косые мышцы, ни тёмные ореолы сосков, ни светлую дорожку волос на животе, ведущую к линии брюк. Ловкие пальцы детектива зацепили пуговицы, потянули за пояс и последняя одежда доктора была выброшена за пределы дивана. Оба остались совсем нагие, пристыжённые, но преисполненные желания и любви. Уотсон чувствовал как плавится от наслаждения, растворяясь в объятиях Холмса, ласково и осторожно исследовавшего каждый миллиметр его тела. Почувствовав легкое головокружение, доктор, не глядя, начал хвататься за спину, плечи, руки и бедра партнёра и вдруг почувствовал, как рука коснулась чего-то твёрдого и влажного. В ту же секунду над ухом раздался сдавленный стон, Шерлок поднял на него глаза, горящие животным желанием. Джон понял, что его друг снова собирается задать глупый вопрос, поэтому, как только тот открыл рот, заткнул его поцелуем, ставшим немым ответом. Готов ли он? Уотсон даже думать не хотел о чём-то подобном в тот момент, когда его самые смелые фантазии воплощались в жизни.       Комната наполнилась страстными звуками, переходящими от вздохов и сдавленного мычания до надрывных стонов и криков. Эти двое, что, наконец, сорвали с себя оковы приличия, давно тяготившие их, наслаждались друг другом, задыхаясь в пожаре любви. Бог знает сколько длилось это празднество безумия и порока: может час, может два, а может и всю ночь, но в конце концов они обессилено упали в объятия друг друга и пролежали так ещё какое-то время молча, не подымая глаз.       Холмс лежал на груди доктора и его голова подымалась и опускалась в такт с дыханием возлюбленного. Он слушал как бьется его сердце, постепенно замедляясь и становясь совсем спокойным и равномерным. — Уотсон, — тихо позвал детектив. — Что? -так же тихо отозвался доктор, разлепляя сонные глаза. — Спасибо, что пришли сегодня. Я был в отчаянии с тех пор, как Вы уехали и решил загрузить себя работой, чтоб не грызть себе душу мыслями об одиночестве. К несчастью, оказалось, что неделя без сна плохо влияет на работу мозга, да и в принципе на самочувствие человека. И когда я очнулся… честное слово, я подумал, что-либо сплю, либо умер. Тогда я понял, как много Вы значите для меня, для моей жизни. Ведь без вас она не имеет смысла, Уотсон… Джон. Поймите, это не признание в любви и не попытка заставить вас остаться со мной. Возможно, это моя исповедь Вам… пусть так. — Холмс… — Помните, Вы говорили, что мне ничего не страшно? Хотите знать, чего я боюсь больше всего на свете? Я боюсь потерять Вас, мой друг. До боли боюсь остаться один, но если на то ваша воля и Вы уверены, что обретёте счастье с мисс Морстен, то я не стану у вас на пути. — Бога ради, Холмс, прекратите нести чушь, — Джон повернул его лицо к себе и в этих дорогих сердцу светлых глазах блестели слезы. Уотсон впервые видел, как Шерлок плачет. — Да, Вы правы, я наговорил много лишнего, прошу меня простить, — он собирался подняться, попутно вытирая слёзы тыльной стороной ладони, как вдруг сильная рука вернулся его на прежнее место в объятиях доктора. — Вы, мой дорогой, несете полный бред. Мне сложно даже представить какого Вы обо мне мнения, если считаете, что я способен после этой ночи уйти к своей невесте, которая даже не удосужилась поинтересоваться, где я. Ей богу, Холмс, Вы иногда такой идиот. Детектив рассмеялся в ответ. Немного надрывисто, срывающимся голосом, но очень искренне. Он действительно был счастлив.       Страсть поутихла, а вместе с ней остыл и жар, охвативший влюблённых несколько часов назад и теперь они ясно чувствовали холодный воздух, витающий в комнате. Рукой, свисающей с края дивана Джон подцепил свой пиджак и накинул его на них обоих, укрывая, как одеялом, их обнаженные тела. — Надеюсь, Вы никогда не пожалеете об этом, мой дорогой Уотсон, — Шерлок обвил его шею руками, прижавшись ближе и целуя его шею, плечи и губы. — Уж в этом можете не сомневаться.       Джон поцеловал своего детектива в ответ и уткнулся носом в его тёмные кудрявые волосы, вдыхая аромат дорогого турецкого табака. Вдруг к доктору пришла мысль, гениальная по своей сути, что впервые в своей жизни он сделал что-то правильно. Это был единственный верный ответ на все его вопросы и терзания. Теперь все будет иначе. Теперь он может себе позволить быть счастливым.