sweater weather

когда сириус неожиданно серьёзно спрашивает: — поехали куда-нибудь? ремус останавливается и смотрит совсем не удивлённо. сириус отвечает ему таким же взглядом, знает ведь, что даже спрашивать было необязательно. ремусу хочется броситься сириусу на шею и сказать что-нибудь в духе мелодрам 60-х. вроде: «с тобой хоть на край света». и поцеловать. поцелуй — особенно под дождём — вообще неотъемлемая часть мелодрам 60-х. ремус не отвечает, но сириус точно знает, что это — «да». ему даже спрашивать было необязательно. поэтому они садятся в машину, и на вопросительный взгляд сириуса ремус говорит: — с тобой хоть на край света. и тайком улыбается, отворачиваясь к окошку. и они едут на западное побережье. в конце октября. это звучит как современная сказка: двое влюблённых бросают учёбу и едут, чёрт возьми, в калифорнию, просто потому что один спросил, а другой даже не ответил. сириус обеими руками держит руль и стучит пальцами в такт музыки. по радио сегодня играют лишь весёлые хиты, и ремус вставляет первую попавшуюся под руку касету из бардачка, потому что у него нет настроения для весёлых хитов с радио. он закидывает ноги прямо в кедах на приборную панель. сириус теперь стучит в ритм альтернативы. даже иногда подпевает тихо, потому что, если быть честным, он знает текст каждой песни на каждой кассете в бардачке его машины. дорога размашистыми пейзажами пролетает мимо так быстро, что взгляд ремуса не успевает зацепиться хоть за что-нибудь интересное. он любит дорогу. он любит это ощущение, когда кажется, что он летит: высуни руку из окна и вовсе поверишь. он бы назвал это свободой: дорожные знаки, невыразительный закат, высунувшая голову из окна соседней машины собака. он бы назвал это свободой: взять сириуса за руку на безлюдной заправской парковке, пока тот пьёт дерьмовый кофе, а потом говорит о каком-нибудь созвездии, которое не показывал ремусу раньше. оперевшись на грязный капот, сириус тыкает ремуса в бок. — ты опять залип. — и смотрит прямо в глаза, явно преодолевая желание чмокнуть ремуса в нос. — я мыслю, следовательно, я существую. — ремус опережает его желание и смазанно целует в губы, отстраняясь с улыбкой. — декарт. — это тот чувак из детройта? сириус хмурит брови и говорит почти серьёзно, ремусу трудно его понять сейчас: он устал, вокруг темно, сириус идиот. он так и отвечает: — ты идиот. и на всякий случай (просто на всякий случай) целует его ещё раз. он бы назвал это свободой: привкус жжёного кофе, плюс одно созвездие в багаже знаний и конспекты по философии, которые почему-то остались в рюкзаке. * после ночи на заднем сидении машины, сириус долго жалуется на боль в шее. у ремуса начинает болеть голова, но он запивает таблетку газированной водой и сонно перебирает волосы сириуса, пока они, все ещё сидя сзади, отходят ото сна. — заедем в мотель. — едва слышно говорит ремус, уткнувшись в плечо сириуса. из-за его роста приходится согнуться в три погибели, но хотя бы таблетка от головы начинает действовать. — чудесная идея. они завтракают в придорожном кафе. ремус прислоняет новую бутылку с холодной водой ко лбу, и слышит, как сириус говорит что-то несвязное официантке за стойкой на вопрос, откуда они и куда едут. выглядит ли ремус настолько плохо, чтобы можно было подумать, что сириус украл его? даже если так, это преступление кажется очень своевременным и приятным. он думает об эмоциональном выгорании и конспектах по философии, почему-то оставшихся в рюкзаке. они чистят зубы в туалете того же кафе, и сириус говорит что-то про эстетику роад-трипов, а ремус как бы невзначай прислоняется к его плечу. просто потому что может. и просто потому что могут, они ещё полчаса целуются на заднем сидении. свои ледяные татуированные пальцы сириус греет под шерстяным свитером ремуса, изредка царапая короткими ногтями его спину. это звучит как современная сказка. ремус размышляет, возможно ли влюбиться в одного и того же человека несколько раз. заняв место пассажира, сириус засыпает почти сразу же, как ремус набирает равномерную скорость на пустой дороге. ремус приглушает музыку и внимательно следит за дорогой, изредка бросая взгляд на сириуса, который пытается закутаться в свою кожанку ещё сильнее. на каком-то светофоре ремус тянется за пледом с заднего сидения и бережно накидывает на своего парня. тот, кажется, мычит что-то отдалённо похожее на благодарность и продолжает сопеть. * темнеет. сириус считает красные машины, встречающиеся по пути, или деньги, потраченные на бензин, — ремус не может понять. его больше волнует нематериальное: как сириус считает его позвонки своими ловкими пальцами, раскладывая на скрипучей мотельной кровати. и как диктор объявляет небольшое похолодание на западном побережье (средняя температура в штате калифорния — 19 градусов тепла). едва уловимо пахнет цитрусовым гелем для душа и чем-то очень-очень теплым. не в буквальном смысле. ремус думает, что так пахнет сириус, внезапный роад-трип в октябре и счастье. завтракают они сендвичами с лососем, которые ремус купил рано утром, дойдя до ближайшего магазина в рубашке сириуса. тот, проснувшись, улыбается так широко, что ремус не удерживается: — сейчас треснешь. но сириус не отвечает. он, подозревает ремус, совсем не против. они оставляют крошки на постели и немного чаевых на мотельной стойке. ремус точно знает: это — счастье. * когда они доезжают до ближайшего пляжа, сириус выглядит взволнованным, как пёс, впервые попавший к океану. он сбрасывает кеды где-то на половине пути к водной полосе, и ремус кричит ему вслед о том, что он идиот и непременно заболеет, господи, сейчас октябрь! (ремусу отчего-то нравится мысленно — или не очень — напоминать себе, какой сейчас месяц и что они с сириусом делают. это звучит как сказка. как тот мем haha just kidding. unless?) сам он идёт неспешно, оставляя на мокром песке ровную дорожку следов. руки холодееют. почему-то, из сердца будто разом выкачивают всю кровь. он несколько минут просто любуется серым океаном, слившимся с таким же серым горизонтом, и думает… обо всем. или ни о чем. он пока не решил. кажется, сириус безуспешно позвал его несколько раз, потому что он подбегает и одним ловким движением, будто ремус совсем ничего не весит, закидывает к себе на плечо. ремус смеётся, хватаясь руками за его рождественский свитер (в октябре). потом сириус бережно опускает его на песок, но руки всё равно остаются на талии ремуса, и тот первым втягивает его в долгий и ветренный поцелуй на берегу тихого океана. от сириуса пахнет цитрусовым гелем для душа, зелёным чаем из их термоса и счастьем. ремус на минуту забывает обо всём: о чёртовом октябре, запахе дерьмового кофе на заправках, конспектах по философии, которые случайно остались в рюкзаке. он просто растворяется в мягком ярком свитере сириуса, чувствуя и чувствуя и чувствуя. впервые за долгие месяцы ему не хочется думать о сессии, жизни после университета, апельсиновом соке на утро, который ещё надо купить. о нежелании вставать с кровати ранним утром воскресенья или днём любого другого длинного осеннего дня. о сложных телефонных разговорах сириуса с семьёй под рождество. о невыносимом ожидании чего-то плохого, перманентном чувстве, будто это непременно случится. не хочется думать ни о чём, и он позволяет себе минуту этой сладкой слабости, незащищённости и пустоты. ему кажется, что любое слово заставит его вынырнуть из транса и заплакать. он даже готовится к этому — всего секунду, а потом отпускает разом все мысли из своей головы, прижимаясь к сириусу. и сириус ничего не говорит. иногда ремусу кажется, что он телепат. это необъяснимо. * — ты заболеешь. — повторяет ремус, уже в машине. сириус пожимает плечами, а потом тянется к руке ремуса, чтобы крепко сжать. как какое-то безусловное напоминание, нужное ремусу. — как я могу? — просто говорит он. — тогда тебе придётся рулить всю дорогу обратно, и ты не сможешь сидеть, высунув голову из окна, как любая уважающая себя собака. — ты только что обозвал меня псиной? — ремус ухмыляется. — ты что! я всего лишь провёл сравнение, с любовью подчеркивая то, что я заметил, как тебе нравится смотреть на дорогу. ремус не отвечает. он не знает, что отвечать. не хочет, но в груди его теплеет, и чувство это появляется, будто вместо крови пустили расплавленный металл. и он целует сириуса. сириус умеет вот так. иногда ремусу кажется, что нет вещи, которой бы сириус не умел. сириус умеет быть тихим, когда нужно (хотя обычно, конечно, он достаточно громкий), или прикасаться, когда нужно. и, что ещё более удивительно, — не прикасаться, когда не нужно. ремус правда не знает, откуда в нём этот тонкий психологизм. особенно во всём, что касается ремуса. ремус начинает собирать такие минуты в фарфоровую копилку — минуты, когда он ни о чём не думает. он мысленно отводит себе полку в уголке разума, чтобы поставить на неё в точности воспроизведенный этот момент: начинает капать мелкий дождь; сириус большим пальцем гладит его щёку; ремус не думает. — я люблю тебя. — говорит сириус. потому что он умеет всё. потому что это то, что нужно услышать сейчас ремусу. — я люблю тебя. — шёпотом вторит ремус, оставляя это то ли полноценной фразой, то ли повторением, осознанием — доказательством самому себе. потому что это самое банальное завершение такого красивого момента. потому что он знает, что сириус хочет это услышать. потому что он любит его. — поехали домой? — домой. — снова глупо повторяет он за сириусом и не может двинуться с места, заколдованный тёплым его взглядом. дождь в мгновение превращается в серьёзный такой по-октябрьски холодный ливень. сириус включает обогреватель. его руки даже не ледяные. ремус назвал бы это счастьем.