Дед Мороз

— Доброе утро, Виктор Аркадьевич, хорошего дня. Главврач районной больницы кисло улыбается охраннику в ответ, и идёт по коридору, стараясь как можно скорее скрыться от теплой тошнотворной улыбки. Охранника Петровича он терпеть не может с самого первого дня, как заступил в должность. Именно он вызывает у него странные ощущения паники и смутных терзаний, словно бы он забыл что-то важное. По первости было даже желание уволить мужика, но, увы, у того не было ни прогулов, ни проколов. Его любили все. От поломоек до хирургов, а про больных и говорить нечего, Петрович странным образом запоминался всем и каждому. А вот Громов Виктор Аркадьевич не верил этим голубым глазам, улыбке в бороде и всему облику крепкого и высокого мужика. Не верил и всё тут. Не бывает таких. У всех есть темная сторона личности, которая отталкивает окружающих, да только Петрович умел эту сторону скрывать. Громов тоже много чего скрывал, начиная с ориентации, но, к примеру, характер сволочной и придирчивый скрыть был не в состоянии. Он прекрасно знал, что его ненавидят все сотрудники, а в Минздраве кусают локти, что-таки дали ему назначение, хоть и не в крупном городе. Он тряс городской бюджет, как липку, выбивая оборудование и нормальные зарплаты врачам. Только те понятия не имели, а он предпочитал помалкивать, чтобы не прослыть добрым малым. Ему нравилось, что его ненавидят, не стремятся завести хорошие отношения и не лезут в друзья. Так проще всего быть одному и скрывать дурные наклонности, за которые собственно его и сослали из столицы. Так было привычнее и честнее с самим собой. С самого утра его ждали документы на столе, наваленные секретаршей чёрт-те как. Вот её точно стоило бы поменять, ибо женщина в летах явно не справлялась со своими обязанностями. И в номерах шерстяных мотков разбиралась лучше, чем в документации. Вздохнув, Виктор Аркадьевич принялся за дело. Сам сварил себе кофе, ибо секретарша обходила чудо-аппарат стороной, сам открыл окно в кабинете и сам же сел за папки, которые следовало разобрать как можно быстрее. Каково же было его удивление, когда открыв первую папку, он увидел, что все договора подшиты в алфавитном порядке, да ещё и листик с перечнем сверху лежит, аккуратно вставленный в прозрачный файлик. Интересно, это Лидия Павловна мастер-класс по интернету скачала себе или её кто-то научил? Озадаченный такой неожиданной ситуацией, он пересмотрел все папки и пришёл к выводу, что несколькочасовой разбор завалов отменяется. Это улучшило его настроение и он расставил папки на место, отметив, что секретарши до сих пор нет на месте. Это его не сильно обеспокоило, так как у Лидии Павловны давно были внуки, которые часто болели и она отпрашивалась на утро посидеть с ними. Быть может, она и вчера отпросилась, а он не запомнил. Помедитировав над кофе и рассмотрев в деталях хмурое зимнее небо, главврач начал собираться на обход. Раз такое дело, то можно и по вверенной больнице пройтись, проверить всё ли нормально функционирует. Результатом его неурочного обхода стало несколько штрафов и выговоров, как персоналу, так и больным, что удумали курить в туалете. К обеду настроение уже зашкаливало до отметки «отличное» и даже приезд начальства не испортил его. Наоборот, Громов умудрился заслужить похвалу, ибо как раз за час до этого собственноручно проверил все поверхности в палатах на предмет пыли. Уборщицы носились с тряпками как ужаленные, а он почивал на лаврах, ибо заслужил. К вечеру оставалось только просмотреть текущие дела особо больных и то исключительно на добровольных началах. Такая работа ему нравилась. Разгребая за старым главврачом документацию и проблемы, он за полгода устал больше, чем за всю предыдущую тридцатилетнюю жизнь. Но он вполне мог гордиться тем, что ему всего лишь тридцать, а он главврач пусть районной больницы. Не то что Петрович, который, кажется, родился в форменной одежде, висевшей на нём картофельным мешком. Они столкнулись на выходе, охранник пришёл на смену и Громов вспомнил, как не так давно интересовался у Лидии Павловны, а чего это Тюлин Лев Петрович исключительно по ночам работает. — Так он одинокий человек, а у Волкова трое детей, да и внуков уже четверо, он от них туточки днём и прячется. За три года все уже привыкли к такому распорядку. Было желание сломать этот грёбаный распорядок, но всё руки не доходили. Поэтому он просто приглядывал иногда за странным мужиком, который продолжал раздражать одними своими учтивыми словами. Словно бы заискивает перед начальством, противно. *** Скандал о пропаже зарплаты уборщицы нарастал как снежный ком, катящийся по больнице и докатился-таки до главврача в обеденный перерыв. Лидия Павловна мужественно пыталась отогнать возмущенную общественность, но Громов не мог питаться, когда его буравили сразу четыре пары глаз. Он махнул рукой на обед, отодвигая поднос с оным, и жестом велел докладывать. Сначала выступила потерпевшая, продемонстрировав сумку с отсутствующей наличностью, затем секретарша внесла свои предположения, а охранник, задумчиво почесал репу. — Полицию вызывать будем? — А что ещё делать? — пожал плечами Громов. — Камеры смотрели? — Смотрели, всё вроде как обычно. Была парочка сбоев, но, видимо, Тюлин починил. На фамилии ненавистного охранника главврач напрягся и приосанился. — А он тут при чём? — Так ночью, наверное, деньги украли, я же в ночную работаю, но утром подменяла сменщицу, она сантехника ждала. Поэтому немного задержалась. — А что с камерами? — Барахлят, — пожал плечами Хрустов. — Проводка где-то замыкает, так Лев Петрович чинит. А так бы давно всё перестало работать. Ночью опять барахлило. — Позвоните ему и узнайте подробности, — велел Громов и заметил, как все сразу же стушевались. — Он же с ночи, Виктор Аркадьевич. Спит. — Можно подумать он тут не спит, — фыркнул Громов. — Не спит, — удивленно-уверенно ответила вторая уборщица. — Он никогда не спит на работе. — Вампир что ли? — неудачно пошутил главврач, за что получил неодобрительные взгляды. — Значит так. Либо полиция его разбудит, либо мы. Звоните, я сказал. Лидия Павловна вздохнула и полезла в карман за телефоном. Со скорбным лицом набрала номер и ждала несколько долгих гудков пока не услышала в трубке хриплое: — Алло? — Лев Петрович, простите, что беспокою, но у нас ЧП. — Вы про камеры? — тут же откинул сонливость охранник. — И про камеры тоже. У Веры Степановны получка из кошелька пропала. А точнее весь кошелёк. — Хм, весь кошелёк говорите, — странно-спокойное услышали все кто был рядом, ибо трубку Лидия Павловна держала на расстоянии от уха. — А под шкафчиками смотрели? Я, когда ночью заходил, камеру проверял, так чья-то сумка на полу лежала. Я её поднял и назад на дверцу повесил, но мало ли. Все переглянулись, а главврач скис. Такой случай уволить охранника пропал. Пострадавшая первая сорвалась с места, за ней остальные. Громов же с тоской посмотрел на остывший суп, встал и пошёл в сторону раздевалок. Когда он подходил к двери, из-за неё донёсся радостный вопль и причитания. — Не за что, Вера Степановна, со всеми бывает, — увещевал Петрович по телефону, а Громову хотелось сказать какую-нибудь гадость. *** — Милок, посмотри, пожалуйста, сколько кофе стоит? — попросила полуслепая старушка главврача, приняв его, судя по всему, за студента или медбрата. — А можно ли вам кофе, уважаемая? — Всю жизнь пью, без него голова болит, — посетовала бабуля и скосила жалобно глазки. — А давайте-ка я сначала вашу карту проверю, а потом уже с кофе разберёмся. И он потащил старушку в палату, ища глазами медсестру. Как он и предполагал, кофе старушке было нельзя из-за давления. Та повздыхала, построила глазки, но он был неумолим. Нет, значит нет. Однако на следующее утро, при обходе именно у неё он заметил кружку с чёрным напитком, который пах как кофе. — Клавдия Осиповна, я кому говорил про кофе? Нельзя же, ругаться буду. — Да ты не серчай, милок. То ж не кофе, — и старушка достала из тумбочки упаковку цикория. — Вот, кто-то на столике оставил, с запиской, что его пить можно. Громов только вздохнул от бессилия и продолжил обход. А потом стал отмечать, что подобных странностей было довольно-таки много. Кто-то находил пропажи, кто-то получал подарки, пусть они и стоили не очень дорого, но люди сразу же менялись, начинали словно бы верить в чудеса, а меж тем праздники подкрадывались семимильными шагами. Вон уже и декабрь заметает, сегодня он откапывал машину саперной лопатой и проклинал гололёд. Город худо ли бедно нарядился в новогодние убранства, что впрочем главврача абсолютно не радовало. Любые праздники обрушивались на больницу чередой несчастных случаев, включая запои и колото-резаные раны. В общем было совсем не весело. А ещё на днях его угораздило заглянуть в душевую, когда там кто-то мылся, и узреть шикарное мужское тело. От увиденного сразу же подскочило всё внутри и напряглось. Нормального секса у Громова не было уже месяцев семь, как раз как он переехал на новое место жительства в связи с назначением. Любовник не пожелал последовать за ним, а он не сильно-то и настаивал. Однако же здоровый молодой организм требовал положенную ему дозу серотонина, а также ломоту в костях после сексуальных утех, которых был лишён. Неизвестный в душе вскрыл в нём дикий голод и заставил усомниться в собственных принципах. Не то чтобы Громов был однозначным активом, были у него любовники, которым удавалось поменяться ролями и это ему определенно нравилось, но всё-таки он предпочитал быть сверху. А тут ноги у него подкосились, а задница сладко сжалась и потребовала, чтобы в неё немедленно вошёл этот прекрасный тип, что выглядел как Аполлон, пусть и только со спины. Однако какая это была спина. Крепкая, с широким разлетом плеч и узкая к талии. Мышцы, как успелось запомнить, перекатывались под кожей и манили потрогать. А дальше шла задница. Идеальная, крепкая, подтянутая и абсолютно такого же цвета, что и всё тело. Кромки от загара не было, а сам он стопроцентно был. Это заводило ещё на один оборот. А потом были ноги. На них у главврача сдали нервы и он пулей вылетел из душевой. Ноги с минимумом волосяного покрова и такие же идеальные, как всё рассмотренное до них. Три дня Громов приглядывался к сотрудникам и пытался вычислить, кто же был тем самцом, чья энергетика выбила из него все здравые мысли и заполнила собой, а также желанием трахаться. Ни хирурги, ни стоматолог, ни медбратья в количестве трёх штук не подходили под выжженный на сетчатке образ. Это распаляло главврача ещё больше и он даже перестал рычать на всех на утренних планёрках, что, впрочем, не мешало ему по-прежнему зорко следить за персоналом. Даже его дикая нелюбовь к охраннику отошла на второй план и он начал нормально с ним здороваться по утрам, что вызывало в мужике неподдельную радость. Этого он, однако, тоже не замечал. *** Никто не любит телефонные звонки посреди ночи, пусть даже это и издержки профессии. Пусть даже их стало в разы меньше, чем было в столице во времена интернатуры и первой практики, Громов ответил сонно и хмуро. — Кто? — Виктор Аркадьевич, ЧП, — голосил телефон смутно знакомым голосом. — На трассе авария, всех свозят к нам и в соседний городок, завал. — Понял, — тут же проснулся главврач. — Еду. Это как подъем по боевой тревоге, что в армии через день случался. Однако в армии всё, что он мог получить за опоздание — это наряд вне очереди, а опоздать на спасение жизни он не мог. Ещё на подъезде к больнице ощущалась та самая суета, что часто губит сильнее повреждений. Он ворвался в гущу событий, беря всю ответственность за организацию на себя и освобождая от неё медсестру, которая уже была на грани срыва. — Виктор Аркадьевич, — бежала за ним Сонечка, докладывая, как верный ординарец подробности. — Все операционные заняты. Даже родовая, благо никто не рожает. — Как все? — притормозил Громов, пытаясь собрать мозги в кучу. Операционных было всего три, вместе с родовой — четыре, а хирургов у него трое, он вроде бы как четвёртый. Так кто же занял его место? — Все, представляете, — и тут голос медсестры стал каким-то блаженно-мечтательным. — Лев Петрович в родовой оперирует мальчика. — Кто? — не поверил своим ушам главврач. — Кого? — Лев Петрович, охранник наш. Тут такой дурдом начался, так он всё в свои руки взял, всё организовал. А когда ребенка увидел, так с лица спал и велел готовить родовую под операцию. Ему Зинаида Васильевна ассистирует. А меня за главную оставили. — Медсестра? — уточнил Громов, ибо не помнил ещё всех по именам-отчествам. — Да, все остальные по операционным заняты, а мальчик совсем плох был. Громов пытался уложить в голове странные факты, от которых шевелились волосы по всему телу. Какой-то охранник оперирует ребенка. Это ведь подсудное дело. И всё это в его больнице. Он плавно осел на лавочку, стараясь не завыть дурным голосом. Если Господь хотел наказать его за гордость, сволочной характер или что-то там по части гомосексуализма, то он выбрал весьма оригинальный способ. — Да вы не переживайте так, Лев Петрович сказал, что он хирург. От новой информации легче не стало, собрав волю в кулак Громов поднялся на ноги и поспешил в сторону родовой, доставая из кармана телефон, который стоял в беззвучном режиме. Аппарат уже разрывался от непринятых вызовов, но он наплевал на них и набрал номер отца. — Мне нужно пробить одного человека. — И тебе доброе утро, сынок, — устало проговорил мужчина. — Что стряслось? — Авария на трассе, у меня аншлаг в хирургии. — И кого нужно пробить в столь ответственный момент? — Охранника из моей больницы. Тюлин Лев Петрович. Тридцать восемь лет, холост. Это всё, что мне известно. — Хорошо, записал. — Спасибо, отец. — Не прибей его там. — Постараюсь, — усмехнулся Громов и выключил связь. А после этого притормозил около входа в операционную. Рядом сидели какие-то люди, в испачканной одежде. — Вы кто? — на автомате спросил он. — Мы родители Павлика, — сдержанно сообщил ему мужчина, характерно держась за руку. — Ясно. Софья Максимовна папу в смотровую, у него что-то с рукой. Маму, — он оценил вид мамы и покачал головой. — В платную палату, дайте снотворное. — Я никуда не пойду, пока не узнаю, что с сыном, — мужественно сообщила ему женщина. — Сыну вы будете нужны живой и здоровой, а на вас лица нет. Идите, как только он будет прооперирован, вас разбудят. У пострадавшего оказался вывих и Громов вправил плечо, а затем отправил и его в палату к жене. Сам же занял пост около дверей операционной, молясь, чтобы никто действительно не начал рожать. Пока ждал, отвечал на звонки, докладывал, что знает, принимал полицию прямо здесь же и молился, чтобы ничего ужасного не случилось с ребенком. Бардак, что творился вокруг сдерживала уже Лидия Павловна, вызванная как и все остальные врачи. Наконец-то дверь отворилась и из неё вышел совершенно обессиленный мужчина в зеленом операционном костюме. Громов подскочил к нему первым и заглянул в глаза. Все слова возмущения застряли у него в глотке, ибо таких глаз у охранника ему видеть прежде не доводилось. — Мальчик жив, там Зинаида Васильевна, ей нужно помочь, — и он тихо отошёл в сторонку. Началась сдержанная суета, откуда-то появились парочка медбратьев и Громов проконтролировал перемещение ребенка в реанимацию, чтобы вернуться назад и застать Тюлина на полу возле родовой. — Вы его не ругайте, пожалуйста, — тут же вступились за охранника и Сонечка, и секретарша. — Посмотрим, — устало отмахнулся от них Громов и сел рядом. Пять минут назад он прочитал сообщение отца, в котором говорилось, что Тюлин Лев Петрович — талантливый хирург из Новосибирска, бросивший практику три года назад и исчезнувший в неизвестном направлении. В столь странном поступке винили неудачную операцию, приведшую к смерти больного. Однако смерть наступила не по вине хирурга, а вопреки его таланту. Юноша, что разбился на мотоцикле был, как говорится, не жилец, но Тюлин всё равно пытался его спасти. — Как прошло? — Нормально, — спокойно ответил охранник, смотря куда-то на пол. — Устал с непривычки, ноги дрожат. — Я не буду спрашивать, почему вы здесь работаете охранником, это ваше дело, а вот за ребенка спасибо, но вы должны были предупредить меня. — Не успел, Виктор Аркадьевич. Счёт шёл на минуты, у меня просто выбора не было. Пока бы вас дождались, он бы умер. — Ясно. Рад, что этого не случилось. — Я тоже. Первые сутки самые важные после операции, но я сделал абсолютно всё, что должен был сделать. Курить хочется, — обронил он невпопад. — А руки поднять не могу. — Идёмте, — встал Громов и помог охраннику тоже встать. Кое-как они добрались до кабинета начальства, где тот открыл окно, достал пачку сигарет и запер дверь. — Я вообще-то не курю, — усмехнулся Тюлин, глядя на всю эту суету вокруг него. — Бросил пять лет назад по просьбе близкого человека. — Сейчас можно, стресс снять. Может виски? — Не пью, — строго посмотрел на него мужчина. — Вообще и никогда. Хирург должен быть трезвым в любое время суток. И тут же потух весь этот запал, Тюлин обмяк в кресле и устало протёр лицо. — Всё время забываю, что я больше не хирург. — Отчего же? Вы спасли жизнь человеку, именно для этого вы учились и практиковались несколько лет. — Самую главную жизнь я спасти не смог, — поднял на него глаза Лев и покачал головой. — Трудно всё это. Я сейчас отдохну и поеду домой, Петр Сергеевич уже на смене, скорее всего, а мне нужно немного поспать. Надеюсь, у вас не будет проблем из-за моего поступка. — Честно сказать, я хотел вас придушить, когда услышал, что вы в операционной. — Я всё ещё врач, криминала за мной нет, так что проблем быть не должно. Если хотите, то могу написать заявление об увольнении. — Не хочу, — зачем-то сказал Громов. — Отдыхайте и домой, поговорим завтра. Завтра поговорить не удалось, ибо налетели репортёры, начальство, родственники пострадавших и погибших. Громов умышленно замалчивал имя хирурга, спасшего жизнь ребёнку, ибо догадывался, что охраннику не нужна вся эта шумиха вокруг его имени. Тюлина он видел мельком, когда тот заступил на смену в обычный для себя вечер. А ему предстояли ещё несколько часов с отчётами и списками. Он даже малодушно порадовался, что у них никто не умер, ибо у соседей было с точностью до наоборот и они приняли всех, кто не смог выжить в крупной аварии. В полночь дверь в его кабинет отворилась и он сонно проморгался, понимая, что уснул прямо за рабочим столом, на стопке бумаг, которые подписывал. — Я вам кофе сварил, Виктор Аркадьевич, — вошёл без стука охранник и поставил перед носом благоухающий напиток в весёленькой кружке. Громов весьма долго пялился на улыбающегося снеговика, прежде чем понять, кто перед ним стоит. Ненавистный мужик, которого он не мог терпеть несколько месяцев и который вот уже сутки всё равно настойчиво лез ему в голову. И именно сейчас, глядя на него в форменной, а точнее бесформенной одежде, он понял, что же подспудно не давало ему покоя. Фигура. У хирурга в зеленом костюме была прекрасная фигура, тогда как у охранника вид был немного неряшливый. — Почему вы ходите в этой форме, если она вам велика? — спросил он то, что не собирался спрашивать. — Осталась от прежнего охранника, я просто не стал настаивать на новой. Какая разница, что носить на работе ночью? — улыбнулся Тюлин и засобирался уходить. — А куда вы? — Да так, обход сделаю, Павлику вот игрушку принёс, — и он показал игрушку, что держал в руке. Ребёнок очнулся буквально несколько часов назад, и Громов разрешил родителям зайти к нему на пару минут, а затем отправил их спать. Семьям потерпевших выделили гостиницу. Остальные находились в удовлетворительном состоянии, а пятерых уже выписали. Всего сутки, а такое ощущение, что прошла неделя. У Громова мелькнул какой-то вопрос в голове и погас. Повинуясь инстинкту, он взял в руки кофе и отхлебнул напиток богов. — Боже как вкусно. — Турецкий, — понимающе кивнул Тюлин и странно моргнул. — Идёмте вместе, нужно ноги размять. Охранник не возражал. Они шли по полутёмным коридорам больницы, которая впрочем не спала. То в одной палате, то в другой обсуждали случившееся, в родовой свершалось чудо деторождения, а Павлик сонливо пил из трубочки. Он очень обрадовался посетителям, а когда увидел нескладного мишку в руках охранника, то просто расцвел. — Спасибо, такой красивый, — с восторгом принял он дар и проводил игрушку взглядом, когда Лев Петрович укладывал её рядом с ним. Шевелиться ребенок ещё не мог, но всё равно был стабилен и должен был быстро восстановиться. — А мама с папой утром придут? — Да, Павлуш, утром. Они всё время с тобой были, но у них испачкалась одежда, да и устали они немного. Утром приедут, не переживай, — успокоил его мягкий тембр охранника. Они побыли у мальчугана всего немного и он уснул, придерживая двумя пальцами мишку. — У вас дети есть? — спросил зачем-то главврач и в очередной раз понял, что в присутствии охранника несёт какую-то чушь. — Нет, я никогда не был женат. Да и какая жена при работе хирурга? — усмехнулся мужчина, пока они всё также вместе продолжали этот странный обход, вызывая недоумение на лицах ночных сестер. — Вы уже три года как охранник, — напомнил ему Громов. — Тем более. Нет, я старый холостяк, мне проще одному. Что-то в этих словах кольнуло сознание Виктора, но он не придал этому значение. В конце концов, он устал и ему бы следовало поехать домой, а он тут шастает с этим Петровичем, хрен пойми зачем. — Вы неважно выглядите, Виктор Аркадьевич. Как бывший врач прописываю вам сон в удобной кроватке. С этими словами охранник вытащил из слабых пальцев главврача кружку и улыбнулся ему той самой улыбкой, которая так его бесила. Однако теперь глаза видели не подобострастие, а скорее заботу о ближнем. И Громов вяло подумал, что не всё чисто с этим хирурго-охранником, но спать хотелось больше. — Я вызову вам такси, а вы одевайтесь пока. И странным делом главврач подчинился этому утвердительному невопросу, забывая и о субординации, и о своих негативных чувствах к мужику. Уже лёжа в собственной постели, он на мгновение сопоставил Петровича с тем мужским телом, что видел в душевой. Ему бы ещё бороду сбрить и будет Аполлон Бельведерский, чтоб ему. *** Всё должно было встать на свои места. Больные выздоравливали, Павлика на вертолёте переправили в московскую больницу для лучшего наблюдения, и оттуда вскорости пришёл вопрос о хирурге. Громов не стал юлить и врать, поэтому в доверительной беседе с главврачом из столицы сдал Тюлина с потрохами. — Повезло вам там, эх, — вздохнул коллега. — Жаль мужика, всю жизнь себе загубил из-за того случая. — Вы про смерть мотоциклиста? — Да. Я сам от коллеги знаю. Парень не жилец был, когда его доставили по скорой, а Тюлин с лица спал и велел ассистировать как раз моему другу. Но со смертью договориться не смог. — А что за парень? — Да знакомый его какой-то, как я понял. Он и похороны оплатил. Парень сиротой оказался. В общем подкосило это его, и он уволился. Странно, что пошёл в охранники. Как он, кстати? — Нормально. Работает в ночную смену всегда, доброжелательный, вроде. — Быть может, этот случай что-то изменит и он вернётся в профессию. Ведь реально от Бога хирург. У ребёнка, если повезёт, даже швов не останется. Такой человек, эх. Коллега ещё повздыхал и откланялся, а Громов задумался. У него тоже бывали неудачные операции с летальным исходом, никто от такого не застрахован в их профессии. Но знакомых он не оперировал, и тем более не хоронил потом. Так что некоторое уважение к чужому горю тронуло его сердце, однако раздрай между тем, что он видел каждый вечер и иногда утро, всё равно не давал ему покоя. Теперь Петрович бесил его сильнее, а после того, как приснился в эротическом сне — ненависть расцвела буйным цветом. И Громов стал оставаться по вечерам, просто чтобы следить за охранником. Да по-детски, да дурость, но он уже ничего не понимал в этой жизни. Почему он ни разу не видел на этом добродушном лице ни злости, ни грусти? Петрович всегда был каким-то приветливым и тёплым. Он не сидел в каморке за просмотром сериалов, а встречал скорые, помогал и врачам, и больным. Он ходил на обходы, разговаривал с теми, кто лежал в палатах и до главврача стало доходить. Петрович — тот, кто всё чинит и всем помогает. Эдакий Дед Мороз больничный. Это он оставляет цикорий для Клавдии Осиповны. Он меняет подушки тем, кто жалуется, что досталась неудобная. Помогает медсестрам, если те заснули на посту или им нужно отойти по нужде. Он действительно никогда не спит на рабочем месте, следя за всеми сразу. Что это значит? Где, а главное, как, он так нагрешил, что грехи замаливает? И почему его, Громова, это так колет и словно бы режет изнутри? Почему он не верит? Когда-то в детстве он как и все верил в сказки, в добро, в то, что оно всегда побеждает, а подарки под ёлочку кладёт добрый старикан. Только вот раз за разом жизнь преподносила ему болезненные уроки. Он застал родителей, когда они, ругаясь до хрипоты, пытались подложить под ёлку подарок. Они были близки к разводу и в праздники ругались сильнее, чем в обычные дни. Так он узнал, что Дед Мороз — это миф. Он рассказал своему лучшему другу в школе, что ему, кажется, нравится Настька Смирновская, а через неделю она уже сосалась с Толиком около туалета. Так он узнал, что Толик — мудак, а Настька неразборчивая дурёха, которую можно лапать и целовать многим. В университете он проснулся в обнимку с соседом, вспоминая хмельной головой, как они пили за «сука-любовь», а потом трахались и отсасывали друг другу, пытаясь какой-то мифической Леночке доказать, что она дура несчастная. Их отношения продлились не долго, да и чувств там никаких не было, но было неприятно узнать, что он был заменой этой самой Леночке. И стоило ей замаячить на горизонте, как соседа сдуло ветром. С остальными любовниками всё было предельно ясно и просто. Чисто секс. Он не влюблялся, не дарил дорогие подарки, не пел под окном серенады. Да и кроме Тима он ни с кем так долго не жил. Однако и это всё равно был не показатель. В какой-то момент он даже подумывал обратиться к психологу, чтобы понять откуда в нём столько цинизма и холодности, но проанализировав себя, решил, что ему по сути это нравится. Он спокойный, уверенный в себе молодой главврач. А то, что он отказался подставлять задницу старому пердуну, который потом слил его ориентацию родителям, так это вообще его не трогает. Скандальчик был местечковый, отец покачал головой, мать пожала плечами. У обоих давно были новые семьи, другие дети. А он вырос, и был весьма самодостаточен, чтобы искать себе кого-то, на кого потом придётся орать в новогоднюю ночь, чтобы выяснить отношения. Нет, ему это не нужно. Хотя от секса он бы сейчас не отказался. *** — С наступающим, Виктор Аркадьевич, — с улыбкой сообщил ему охранник, нацепивший красный колпак и ставший очень сильно напоминать Деда Мороза. — Спасибо и вас, — кивнул ему Громов, проходя мимо. Они столкнулись в коридоре, идущем к запасному выходу, и главврач пытался проскочить побыстрее, но как назло запнулся ногами об огромный красный мешок. Споткнувшись, он не удержался и упал прямо на широкую грудь охранника. Руки сами собой вцепились в бесформенную одежду, а нос уткнулся в бьющуюся на шее жилку. И пахло от охранника так вкусно — мандарины вперемешку с мужским парфюмом. Желание задержаться возникло из ниоткуда и он сильнее сжал руки на талии Деда Мороза. — Не ушиблись? — донесся до него смешок, который заставил расцепить руки и оторвать нос от шеи. — Нет, простите. А что это тут у вас? — посмотрел он на виновника своего конфуза. — Да так, подарки, — пожал плечами Лев Петрович. — Всей больнице что ли? — размер мешка поражал. — Вам деньги девать что ли некуда? Или это какая-то благотворительная организация вас попросила? — Нет, никто не просил, — улыбка немного потухла и охранник опустил глаза на мешок. — Люди не любят больницы, тут серость, холод, нет привычного уюта. А в праздники это ощущается особенно остро. Некоторые подарки передали мне родственники больных, что-то я сам купил, но не в этом дело. Получить подарок пусть и от ненастоящего Деда Мороза приятно всем. Я точно знаю. — А вы думаете, что существует настоящий Дед Мороз? — усмехнулся Громов и отошёл на шаг назад, чтобы совладать с самим собой. Его трясло от смеси чувств, что он успел испытать за столь короткий отрезок времени. Охранник бесил и притягивал одновременно. И он готов был поставить свою годовую зарплату на то, что под одеждой именно то сексуальное тело, что грезится ему перед сном уже которую ночь. Запах же добивал его и он ощутимо поплыл, ибо это был запах самца, тут уж люби или ненавидь, а впечатление останется надолго. — Я думаю, что существуют добрые поступки, за которые дети благодарят мифического дедушку, а взрослые порой даже не задумываются. Кстати, у меня и для вас есть подарочек, — снова зажглась улыбка и охранник полез в мешок, чтобы достать небольшую коробочку. — Вот, с праздником. Я хотел на столе оставить, но так даже лучше. Виктор Аркадьевич непонимающе смотрел на пеструю коробочку в своих руках, на ней даже имя его значилось, но ничего не понимал. Какого дьявола творит этот мужик? Умом поехал после смерти знакомого? Или одичал на этой работе? Если так тоскливо ему здесь, то чего штаны протирать? Пусть пошёл бы поработать там, где нет времени дурью маяться. Пусть в профессию вернётся в конце концов. «Тоже мне добрый самаритянин выискался» — промелькнуло в голове главврача. — Если это какой-то подкуп, — начал было он и осёкся. Плечи Льва Петровича опустились, огонёк погас, а взгляд стал холоднее. — Не понимаю, что именно вызвало у вас подобное сравнение, но это просто подарок. Незатейливый и добрый. Вы вправе выбросить его или передарить, но оскорблять меня не нужно. — Я не хотел… — Хотел, — припечатал охранник, снимая с головы колпак и запихивая его за пазуху. — Я не слепой, Витенька, и прекрасно знаю, что не нравлюсь тебе. Только и я не рубль, чтобы всем нравиться. Думал, что после того случая с Павликом заслужу хоть капельку твоего уважения, но прогадал. Жаль, конечно, я привык к этому месту работы. С этими словами, он закинул нелёгкий мешок себе за спину и пошёл в сторону лестницы, а Виктор Аркадьевич остался стоять и переваривать услышанное. Да и не только. Внутри боролись бес с ангелом, визуал с ощущениями, наивное с циничным. Он прекрасно осознавал, что его цепляет Тюлин и не только своим неряшливым видом, но и глазами светло-голубыми, и улыбкой сквозь бороду. А сильнее всего он бы хотел увидеть его во всей красе. Мужик не стар же ещё, да и по всему выходит крепок телом. Пальцы помнили то ощущение, что под бесформенной курткой было что-то жилистое, крепкое. А запах? Одуряющий же. Он медленно добрёл до своей машины и сел за руль, всё же держа подарок в руке. Что сейчас вообще такое было? Почему Тюлин перешёл на «ты»? Почему намекнул на увольнение? Обиделся? Так пора вырасти, в конце концов. Что за глупость разыгрывать из себя Деда Мороза? А потом словно бы осенило. И перед глазами замелькали кадры прошедшей недели. В ней было много чего. После аварии на трассе пресса несколько дней осаждала больницу, даже когда уже всех выписали или передали в московские больницы, как Павлика. Петр Сергеевич отгонял особо рьяных днём, а как-то вечером их раз и навсегда отвадил Петрович. Что уж он им сказал, этого никто не знал, но к врачам и другому персоналу больше никто не цеплялся. Сам Громов погряз в отчётах по самые уши. Лидия Павловна мало помогала, у неё как раз заболела внучка, да если и не это, то её навыки давно устарели. А начальству нужно было сдать всё по последней форме отчетности, чтобы не сидеть потом с голой задницей на сухом пайке. Крутился главврач как мог, но прекрасно понимал, что вкусный кофе по вечерам, дело рук охранника. Стало немного стыдно и он на автомате развернул упаковку на коробочке и снял крышку. В ней оказался незатейливый браслет чёрного цвета. Хотя при должном осмотре это был спортивный браслет, чтобы считать шаги, калории и ритм сердца. Он подключался к телефону и сам Громов давно подумывал о его покупке. А охранник откуда-то узнал? Откуда только? Телепат? Он ещё раз заглянул в коробочку и нашёл там сложенный листок. Доставал он его с отчаянно бьющимся сердцем, разворачивал и старался унять лёгкую дрожь в пальцах. А от нескольких слов ему отчаянно поплохело. «С новым годом, Виктор! (хотел пригласить тебя на пробежку рано утром 1 января. Сдюжишь?)» И как на такое реагировать? А главное, что теперь делать? Часы на приборной панели, на новом девайсе и на левой руке работали синхронно и показывали восемь вечера тридцать первого декабря. А он сидит как дебил и не знает, как поступить с подарком хорошего человека. Вместо ответной любезности, взял и оскорбил в своей манере. И ведь внутри трепещет какая-то ранимая птаха, и рвётся наружу, и что-то щебечет ему из той, забытой детской наивности. Так хочется поверить в сказку. Хотя бы на одну ночь. *** Лев Петрович расправляет плечи, когда доходит до первой палаты, надевает обратно колпак и улыбку, и идёт дарить подарки. Те, кто оказались в больнице впервые, удивляются, но все радуются, все благодарят его и улыбаются. А ему легче от этих улыбок. В них он видит отражение той, что уже никогда не осветит мир вокруг. И пусть ему не удалось зажечь улыбку у почему-то ставшего важным главврача, это не значит, что он запишет себе на счёт неудачу. Он просто продолжит свой путь дальше. Не всем нужны его забота и желание помочь, а навязываться он не умеет. Около одиннадцати все, кто может ходить, высыпают в большой приёмный покой на первом этаже и он видит, как похорошели дамы, как расцвели мужчины. Даже Клавдия Осиповна улыбается и пьёт чаёк из стаканчика. Медсестры накрыли нехитрый стол и вот уже третий год подряд их личный Дед Мороз устраивает для больных незабываемый праздник. Он ничего особенного не говорит, просто желает здоровья и дарит пустячковые сувениры, а люди в ответ радуются, так открыто, так по-детски счастливо. Около половины двенадцатого охранник возвращается в свою каморку. Он хочет немного отдохнуть, да и пора бы заступить на рабочее место, а то некрасиво получается. Кого он не ожидает увидеть на продавленном диване, так это главврача. Он сидит в своём сером костюме, с всклокоченными волосами, мнёт в руке коробочку с подарком и смотрит прямо в глаза, когда поворачивает голову. — Я извиняюсь за фамильярность, Виктор Аркадьевич, да и за подарок тоже. — Не нужно. Это я пришёл извиниться. Повёл себя весьма непрофессионально и как урод. Лев Петрович присаживается на стул около двери и задумчиво рассматривает главврача. — Для пробежки ещё рано, но мы можем просто подышать свежим воздухом, — предлагает Громов, ощущая волнение. — Можем, — согласно кивает Петрович и встаёт, чтобы облачиться в телогрейку. Виктор же надевает пальто, наплевав, что оно совершенно не подходит для зимы и прогулок. Охранник замечает это и с усмешкой надевает сверху вторую телогрейку. — Не стоит доставлять врачам лишней головной боли с пневмонией. — Согласен. Вокруг больницы относительно тихо. Фейерверки рвутся и грохочут ближе к жилым домам и только музыка из окон, да смех отражают атмосферу праздника. — Почему ты делаешь всё это? — Кто-то же должен, — пожимает плечами Лев. — Не так много хорошего остаётся в жизни, когда мы вырастаем. Детство уходит навсегда, а вместе с ним и вера в чудеса. Я всегда был с этим не согласен. Наверное, поэтому очень остро переживал неудачи в работе, да и в личной жизни. — У тебя кто-то есть? — наугад спрашивает Виктор. — Нет, — просто отвечает ему Петрович и смотрит на распускающийся над лесом цветок. — Его нет уже три года. Шестеренки в голове складывают информацию и выдают очевидные факты. — Мне жаль. — Мне тоже, но жизнь продолжается. Я даже смог найти в себе силы и сделать операцию Павлику. От себя лично могу сказать, что это успех. Я три года боялся взять скальпель в руки, у меня были панические атаки и приступы. Мне физически было плохо. Мне и сейчас плохо, но это состояние изменилось. Оно меняется каждый день, как мне кажется в лучшую сторону. — Зачем ты мне это говоришь? — тихо спрашивает Громов. — Просто делюсь. Порой это необходимо всем, даже сильным и самодостаточным людям. Я всегда был цельным, устремленным, всегда видел смысл своей жизни и своего призвания. Однако случилось несчастье, и я выгорел в одно мгновение. Руки стали словно бы чужие. Я уволился, сбежал от всех друзей, от коллег. Я очень сильно не хотел, чтобы меня жалели. Я и сейчас говорю это всё не ради твоей жалости, а скорее ради того, чтобы донести простую истину. Они остановились около железной ограды, ветер уже основательно продувал их и было желание вернуться в тепло. Громов смотрел немного вверх, прямо в светлые глаза охранника и внутри него крепло желание сбрить ненавистную бороду, а затем попробовать розовые губы на вкус. — Какую? — Умеющий говорить, умеет и слушать. — Пф, — улыбнулся он в ответ. — У меня нет душещипательных тем для беседы. Я простой как валенок. — А ещё вредный, саркастичный, язвительный, и умеющий выбить бюджет для захолустной больницы. — Боже, столько комплиментов мне одному. — Это я только начал, — усмехнулся Петрович и поёжился. — Идём в больницу? — Идём. Если ты не против, то ко мне. — Не против. В кабинете было тепло, темно и далеко от толпы взбудораженных больных, которые готовились встречать Новый год. Громов не стал включать свет, просто стянул с себя телогрейку и прижался к крепкому телу охранника. — Замёрз? — Есть немного. Его руки тут же оказались в теплых ладонях Льва Петровича и он посмотрел на него сверху-вниз, улыбаясь какой-то совершенно непонятной улыбкой. — Я заварю нам кофе? — Да, через минутку. Он не знал, что хочет успеть за эту минуту, однако смотрел не отрываясь и всё равно пропустил тот момент, когда лицо напротив приблизилось и губы робко прижались к его губам. Он ответил, хотя и предпочел бы целовать мужчину без бороды. Однако на удивление это не помешало. Тюлин весьма искусно вывел узор у него на губах, прежде чем попасть языком в рот. Без напора, скорее даже весьма робко и галантно, но он целовал главврача, всё ещё держа его за руки. Громов сам высвободился и обвил охранника за шею, прижимаясь теснее, чтобы согреться. Поцелуй быстро перетёк из невинного в жаркий, и вот уже сильные руки сжимают упругую задницу, а сам Виктор совершенно серьезно не прочь вспомнить каково это стонать под кем-то с членом внутри. Однако, Лев Петрович разрывает цепочку его желаний и отстраняется. — Прости, я не должен был. — Почему это? Должен или нет — это другой вопрос, но то, что мне понравилось — факт. — У меня так давно никого не было, что я не могу правильно расценивать реакции. Тебе правда понравилось? — Правда, я не вру о таком. — А о каком врёшь? — улыбнулся ему Тюлин и провёл пальцами по щеке. — Красивый. Как первый раз тебя увидел так и обомлел. Три года сердце молчало и оплакивало, а тут словно бы взбесилось и к тебе стало рваться. Но ты за что-то невзлюбил меня. Вместо ответа Громов полез руками под мешкообразную форму и с наслаждением почувствовал под пальцами кубики пресса. От холодных прикосновений Лев вздрогнул, но разрешил себя ощупать. — Ты совершенно ужасно выглядишь в форме. И борода тебя старит. — Зато я похож на Деда Мороза, — пробубнил ему в ответ охранник. — А я вот на Снегурочку не похож ни капельки, — улыбнулся в ответ Виктор. — А ещё у тебя слишком добрые глаза. Смотрел в них и словно бы изнутри жгло. — Добро — не порок, Витенька. И я рад, что оно во мне ещё осталось. — И я рад, теперь рад. Он сам потянулся за новым поцелуем, сам аккуратно и ловко расстегнул пуговицы на форме и распахнул её, чтобы прижаться к идеальному телу под ней. Желание выбивало напрочь все доводы разума и заставляло сходить с ума в собственном кабинете. В эту минуту он не думал ни о чём, лишь бы дотронуться, лишь бы сопоставить в голове чёткую картинку. Да он любил глазами, да он хотел видеть перед собой идеал, но даже вот такого неидеального Тюлина всё равно хотел до одури. — Вить, Витя, тише, мы же в больнице, — остудил его пыл Лев. — И скоро Новый год. — К чёрту его, хочу тебя, — прохрипел в ответ главврач, пытаясь раздеть подчинённого. — Витька, чёрт, возьми себя в руки. Тут двери картонные, а стены фанерные, нас услышат. — Мы тихонечко, — заскулил Громов, не узнавая сам себя. — Я не умею тихонечко, — доверительно сообщил ему Тюлин. — И тебе не дам. От такого обещания жар пробежал по всему телу и сконцентрировался в паху. Виктор опустил глаза на два выпирающих бугра в штанах и закусил губу. — Когда и где? — У тебя, утром после смены. У тебя законный выходной, насколько я помню. — Да. Но как дожить? Это же ещё часов восемь. — Доживёшь, — пообещал Лев вжикая молнией и запуская руку в чужие брюки. — Только тихо. Свой член он достал с меньшим пиететом, как показалось Громову. Он бы и не смог издать хоть какой-то звук, ибо от ощущения чужой руки на родном налитом желанием члене, у него пропал голос. Он кусал губы и привставал на цыпочки, чтобы Льву было удобнее им дрочить. Он терял сознание на микросекунды и хватал ртом воздух, когда чувствовал нежность переплетенную со страстью. В какой-то момент Тюлин не выдержал и увлёк его в поцелуй, продолжая яростно дрочить им обоим и сводя с ума своего главврача. Кончали они практически одновременно, шумно дыша и поскуливая в губы. — Я не доживу до утра, — прошептал Громов, когда последний откат оргазма дал ему возможность думать и говорить. — Доживёшь, как миленький, — вытирал руку о белоснежную рубашку невозмутимый охранник. — Более того, ты поспишь часиков шесть, а по утру подготовишься и будешь ждать меня. — Почему ты так спокойно мне это говоришь? — деланно возмущается главврач. — И рубашку мне испачкал. — Потому, что, Витенька, — смотрит ему в глаза Тюлин и мягко улыбается. — Дед Мороз приходит только к хорошим мальчикам. У Громова потемнело в глазах от такого соблазнительного тона, от жаркого обещания быть выебанным. И он прекрасно осознавал, что сделает всё именно так. — С Новым годом, — прошептал ему Петрович в губы, а в больнице явно что-то шарахнуло, но им было плевать. — С Новым годом, дедушка, — прижался он опавшим членом к такому же напротив. — Так уж и быть, я буду сегодня хорошим мальчиком. Но… только сегодня. На это он получил ещё один жаркий поцелуй, но охранник-таки выставил его из кабинета и проследил, чтобы он добрался до машины. По дороге домой он прокручивал всё, что случилось и не мог понять, как они так быстро сошлись и договорились до секса. То, что весь мир в этот момент праздновал наступление года Крысы, его абсолютно не волновало. Он давно не придавал значение праздникам, а тут у него по блату свой Дед Мороз нарисовался и праздник будет отличный ото всех. *** Он действительно спал, и даже выспался. В холодильнике стояли нехитрые закуски холостяка, приготовленные для новогоднего стола, а также несколько бутылок шампанского и почти килограмм икры. Хотелось побаловать себя. К водным процедурам он отнёсся со всей серьёзностью и даже смог найти клизму, которая каким-то чудом попалась ему под руку в Москве. К девяти часам он был выбрит, чист во всех стратегически важных местах и даже слегка смазан, если вдруг Мороз Петрович захочет поиметь его прямо на пороге. Внутри всё сладко вибрировало и ждало соития. От нечего делать надел на себя шёлковый халат с ярким японским принтом, и накрыл столик. Свиданий у него сто лет не было, а тут всё просто вопило о важности момента. К половине десятого он начал задумываться о том, что не дал своего адреса Петровичу, да и телефонами они не удосужились обменяться. Паника накатывает весьма основательно, но именно в этот момент раздаётся мелодичный звонок. Громов берёт себя в руки и открывает дверь, чтобы застыть перед ней истуканом. На пороге его квартиры стоит ОН. Мужчина из его эротических фантазий, одетый в шикарное кашемировое пальто, в дорогой синий костюм с начищенными ботинками. Он него веет парфюмом, а на лице — выбритом! — играет лёгкая кошачья улыбочка. — Впустишь? — спрашивает у него ох…кхм… Секси Мороз и сам входит в квартиру. — Господи, как ты мог скрывать от меня это всё? — возмущается Виктор и жадно рассматривает гостя. — Пижон, разоделся как на блядки. — Собственно.., — разводит руками Лев и подмигивает. — Мне раздеться или поможешь? От такого откровенного предложения у Громова ощутимо крепнет внизу и он тут же начинает расстёгивать большие пуговицы на пальто, помогает его снять и вешает на плечики. Затем заглядывает в голубые глаза и медленно опускает руку на бугорок в штанах. — Как ты доехал? — Страдал всю дорогу, — прикрывает глаза любовник и толкается слегка в руку. Виктору не нужно больше ничего. Он сам опускается на колени, сам расстегивает ремень и ширинку. Под брюками нет белья и он высвобождает крупный член из тесноты, чтобы шумно вдохнуть запах и насладиться им. Головка сама собой оказывается у него во рту, и он жадно облизывает её словно леденец, а затем поднимает глаза и горит вместе с синим огоньком в глазах Петровича. Льва. Лёвушки. Так бы и сожрал этого самца. У него даже член идеальный на вкус, цвет и размер. Как он умудрялся прятаться столько месяцев за маской тюфяка и неудачника? Как? Ответа на этот вопрос нет, зато есть член во рту и он начинает насаживаться на него глубже, упиваясь доносящимся стоном сверху. Лев не шутил, когда говорил, что он громкий. Он начинает расстёгиваться, при этом слегка толкается в жадный рот и сексуально гладит себя по роскошному телу. У Виктора слюни текут не только от минета, но и от осознания, что его сейчас будет ебать настолько роскошный мужик. Все его личные предпочтения в одном флаконе. В заднице что-то счастливо хлюпает и он жмурится, представляя, как подставится под этот член. Сильные пальцы в его волосах слегка тормозят процесс и он выпускает изо рта пенис. — Что-то не так? — Всё просто шикарно, — хрипит Лев и проводит пальцем по мокрым губам. — Но я хочу кончить в твою задницу, а уже потом в рот. Виктор улыбается и встаёт с колен. Его тут же прижимает к себе крепкая рука, а язык жадно слизывает мускусный запах. Поцелуй переходит в огненный поединок и вот уже на пол летят и халат, и пиджак с рубашкой. Лев только успевает стряхнуть ботинки, как его тащат в спальню. Брюки он теряет около постели, а носки снимает сам, пока хозяин покоев устраивается на простыне. В комнате царит полумрак, вкусно пахнет чем-то знакомым, но перед ним шикарное тело, которое он и не надеялся попробовать в этой жизни. Виктор эгоистичен, зашорен и трудоголик, но у Деда Мороза есть парочка способов направить всё в нужное русло. Он проводит рукой по члену, рассматривая, как любовник развёл и задрал ноги, придерживая их руками. Он похотливо облизывает губы и его член прилип к пупку, а дырка заманчиво поблёскивает в свете ночника. Презерватив и смазка стоят на столике и гость ловко справляется с латексом, натягивая его на себя, и слегка смазывается. Ему не нужно ничего спрашивать и уточнять. Он просто опускается на Громова сверху, приставляет головку к смазанному входу и слегка надавливает. Никакой прелюдии, никакой подготовки. Они слишком долго ждали. Виктор пытается максимально раскрыться и принять всё с первого захода. Он тянется за поцелуем и получает его, а также толстую головку в задницу. Лев прикусывает ему нижнюю губу, достаёт, а затем снова вставляет член. «Нужно было выебать прямо на пороге», — мелькает у него в голове, но сожаления нет. Он втискивает свой агрегат по самые яйца и наслаждается стоном. Боли нет. Громов скорее ощущает зуд, который уходит под напористым движением вовнутрь. Они как-то сразу совпадают и начинают движение. Виктор притягивает любовника за шею и снова целует его, обнимая ногами, чтобы пятками подталкивать под зад. — Трахни меня. Грубо. Я же на самом деле плохой мальчик. Накажи меня. И Тюлин наказывает. Он повинуется толчкам по ягодицам и долбится в жадную тугую дырку, не думая о боли, которую может причинить. Слишком хорошо, слишком желанно. Всё улетучивается из головы, оставляя только желание насытиться, выебать из главврача всю дурнину и закачать в него побольше спермы, пусть между ними и презерватив. Виктор сходит с ума, ощущая, как напрягаются мышцы, так вздуваются вены на теле и руках Петровича. Его член счастливо трётся меж двух животов и вот-вот взорвётся. Он выгибается, раскрывается как шлюха в порно и стонет, громко, сочно, призывно. Тюлин тоже не молчит, он рыкает на каждом толчке и чуть ли не воет, чувствуя, как сжимается проход. Они слишком близко и их уже нельзя остановить. Они кончают одновременно, рыча и поскуливая от наслаждения. Лев падает на распятое под собой тело и часто дышит, стараясь собрать мозги в кучу. — Ты громкий, — счастливо выдыхает Громов и чувствует, как выскользает из растраханой дырки член с презервативом. — Ты тоже, надеюсь соседи сладко спят и не вызовут полицию. — Плевать на них. Тюлин улыбается, аккуратно пытается скатиться с тела под собой и садится на край постели, чтобы снять презерватив и завязать его узелком. — Перекусим? — Да, было бы неплохо, — соглашается он и оглядывается в поисках урны. Однако её нет, зато есть столик с шампанским, бутербродами с икрой, ломтиками осетрины и даже холодцом, чей запах будоражил больше всего. — Мм, уважаю. Они уминают закуски, полулёжа на пушистом ковре. Оба рассматривают тела друг друга, оба улыбаются и возбуждаются заодно. Лев на последнем глотке шампанского припадает к налитой кровью головке Виктора, дарит ей ощущение лопающихся пузырьков, а затем начинает сосать, перебирая пальцами упругие яйца. Громов только разводит ноги пошире и запускает свои пальцы в мягкие волосы. Дальше должен быть десерт, но они вспомнят о нём ближе к ночи, когда проснутся после второго захода, вымотанные до хрипоты. Охраннику нужно заступать на пост, пусть этого хочется меньше всего на свете. — Тебе нужно поменять график, — упрашивает его главврач, подавая одежду. — Я сдохну, если мы будем видеться раз в неделю. — Найми ещё одного охранника, — наставляет его Тюлин, элегантно облачаясь в костюм. — Я ведь на двух ставках, если ты не знал. — Эм. — Тебе бы тоже стоит сбавить обороты, Вик. Ты и так из больницы за полгода конфетку сделал. Прежний главврач досиживал до пенсии и не очень-то заботился о мелочах. Вообще, у нас можно сказать два Деда Мороза теперь. Громов рассматривает спокойные телодвижения любовника и замирает, зная, что после смены он вернётся в его квартиру. Лев обнимает его на прощание и поцелуем обещает, что этот год у них задался как нельзя лучше.