Крыши и табуреты

Я помню, что очень испугалась, когда застала это в первый раз. Помню, что зашла в дом и увидела ноги Пита — и даже, кажется, не поняла сначала, что они ни на чем не стояли. Мне показалось, что он просто забрался на табуретку, чтобы что-то отыскать или починить давно протекавшую крышу, и только потом обнаружила, что табуретка была опрокинута. Ноги Пита висели прямо перед моим лицом, они ни на чем не стояли. Тогда я очень спокойно поставила табуретку ровно, забралась и выбила балку, к которой была привязана веревка — она и без того была хлипкой. Пит мешком упал на пол — это было странно, он не извивался и не пытался вдохнуть, как это бывает с освобожденными из петли. Однако он был в себе. Когда я сняла с его шеи веревку, он открыл глаза и посмотрел на меня. Какая удивительная выдержка! Даже самоубийцы обычно цепляются за жизнь в самый последний момент. Потом, кажется, у меня подкосились ноги, и мне пришлось опуститься на пол. Тогда Пит, наоборот, поднялся и раскрыл окно, впуская свежий воздух. Придя в себя, я принялась ощипывать добычу, с которой вернулась, и мы не говорили об этом ни за ужином, ни перед сном, ни на следующий день — как будто ничего и не случилось. Может быть, я просто надеялась, что мне все это приснилось — мне хватало дурных снов, вернее говоря, мне давно уже снились только дурные сны, однако Пит сделал их реальностью. Я верила, что он не мог иначе, но долго не могла простить его за это — кажется, до сих пор не простила. Я не простила его за то, что однажды он снова чуть не съел морник. Вернее, не совсем так — я просто нашла однажды несколько ягод в мешочке, спрятанном под его подушкой — не самый удачный тайник. Едва ли можно было поверить в то, что он собрал их по ошибке — мы были слишком хорошо знакомы с этими ягодами и их смертельными свойствами. Я демонстративно швырнула ягоды на пол и раздавила их ногой. Чуть позже я заметила, что маленькая лужа аккуратно убрана. Об этом мы тоже не говорили. Потом это стало повторяться чаще. Я отбирала ножи, поджидала внизу обрыва — чтобы усовестить или чтобы удобнее было сразу захоронить упавшее тело. Иногда Пит становился изобретательным: например, однажды он попросил меня обучить его охотничьему ремеслу и, выскочив из засады, едва не оказался на пути разъяренного дикого кабана. Это можно было списать на ошибку новичка, если бы не тысяча странных случаев, предшествовавших этой ошибке. Если честно, в тот день мне захотелось выстрелить ему в затылок. Кажется, во мне тоже что-то начало меняться. — Зачем ты это делаешь? — спросила я очень спокойно, пока Пит отплевывался от воды. Еще минуту назад он был полностью погружен с головой, только несколько маленьких пузырьков покачивались на поверхности — пришлось лезть за ним и вытаскивать на сушу. Надрываясь, я в очередной раз поразилась его выдержке — ни камня на шее, никого другого приспособления, чтобы поскорее утонуть. Не каждый может просто залезть на дно и ждать смерти. Пит продолжал кашлять — все-таки он успел наглотаться воды. Или просто не собирался отвечать. — В следующий раз оставлю тебя тонуть. Или истекать кровью. Или пускать пену от отравления. Пит посмотрел на меня так, словно я пообещала ему помочь в каком-то очень благородном и опасном деле. Мне понравился этот взгляд. Впервые в нем были хоть какие-то чувства. Потом Пит отвернулся, запоздало осознав, что, конечно же, я просто от безысходности говорила какую-то чушь, на деле вовсе не собираясь ему помогать. Я планировала только мешать. Если он был так настроен непременно убить себя, то пусть хотя бы постарается получше. После этого Пит продолжал кашлять весь вечер, очевидно, собираясь в придачу ко всему еще и заболеть. Если он приложит побольше усилий, то, может быть, скончается от простуды. На мой взгляд, это была очень унизительная смерть для человека, который дважды выжил на Голодных играх, но Питу, наверное, было виднее. И зачем я так старалась его вытащить?! Я так разозлилась, что, нарезая мясо, едва не отхватила себе палец. Нужно предложить Питу похожий вариант. Или просто посоветовать ему откусить язык — если хорошо выйдет, получится быстро истечь кровью. Судя по тому, как Пит внимательно смотрел на мои движения, подобные мысли уже бродили у него в голове. Это было дико. Я полностью осознавала, как дико было то, что его старания уйти из жизни почти превратились в рутину. Но я ничего не могла поделать. Я даже ни разу не заплакала. Мне кажется, я ни разу не плакала после той войны, как будто мои слезные железы сгорели тогда. Я ведь должна была плакать, верно? Я должна была рыдать и обливаться слезами, глядя на то, как самый дорогой человек раз за разом пытался умереть — но вместо этого я раз за разом методично возвращала его в эту жизнь, не спрашивая разрешения. Однажды это все-таки разозлило его. — Хватит, — сказал он, когда, вернувшись с охоты, я распахнула все окна и двери, чтобы выпустить из дома угарный дым. Пит схватил меня за локоть и держал очень больно — это напомнило мне те дни, когда он пытался убить меня, совершенно сошедший с ума после пыток. — Хватит уже меня останавливать. Ты что, следишь за мной? С недавних пор мне упорно начало казаться, что Пит не случайно пытался провернуть свои попытки, когда я находилась поблизости — как будто его цель была вовсе не в этом, но, очевидно, он с самого начала был совершенно серьезен в своем намерении. Я вывернулась из его хватки. — Если так хочешь сдохнуть, зачем делаешь это в нашем доме? Уходи куда-нибудь подальше, туда, где тебя никто не найдет, и там вытворяй, что хочешь! — я начала распаляться, так что меня уже было не остановить. — Но ты почему-то остаешься здесь! Зачем ты остаешься здесь? Что тебя здесь держит?! Пит выглядел так, будто вот-вот разорвется — и не на две части, а на целую тысячу. Конечно, ему было невыносимо тяжело, он не был собой с тех пор, как был пленником Капитолия, и все-таки… все-таки… Все-таки я не могла его простить. — Знаешь, что… — почти ласково протянула я. — Если хочешь, я помогу тебе. Раз ты постоянно торчишь здесь, может быть, хочешь умереть от моей руки?.. Я набросилась на него с такой яростью, которую не испытывала даже во время Игр. Я лупила его кулаками, кусала и царапала, даже схватила нож, который Пит быстро выбил из моих рук. Все-таки он был очень сильным — я никак не могла высвободиться, когда он взял меня за запястья. Я вспомнила, как он бросал мешки с мукой. Это было так давно, хотя на самом деле — нет. — Значит, я тебе мешаю? Уж прости, что вечно встреваю невовремя, — я уже не злилась. Это была не злость. — Тебе так больно, что хочешь со всем этим покончить? Тогда кончай поскорее, потому что мне тоже больно. Разве ты не делал бы то же самое? Представь, что возвращаешься домой, а я болтаюсь под потолком. Или лучше убей меня прежде, чем убить себя. Так мне будет проще. И тебе так будет проще. Никто не станет тебя останавливать!.. — я все еще не плакала, у меня почему-то не было слез. — Убей меня, если до сих пор ненавидишь. Руки Пита разжались. Он странно мотал головой, не то отвечая на мой вопрос, не то разговаривая с кем-то невидимым, и на лице у него появились дорожки слез — даже он плакал, а я все еще нет. Об этом мы тоже не говорили после — кажется, нам следовало говорить больше, но слов не было. И Пит больше не пытался провернуть ничего подобного у меня под носом. Может быть, он собирался воспользоваться моим советом и сделать это вдалеке от дома. Однако же, если он уходил куда-то, то всегда возвращался. Однажды я снова увидела его ноги, едва переступив порог. Тогда у меня похолодело сердце — и, кажется, едва не остановилось, пока я не поняла, что в этот раз ноги твердо стояли на табурете. — У нас крыша протекает, — будто извиняясь за это, сказал Пит. — Вот, пытаюсь починить. И я наконец-то заплакала, как та протекавшая крыша.