Часть 1
8 декабря 2019 г., 00:45
В первую ночь Борис спит так себе. Я слышу, как в три часа он тяжело вздыхает в гостиной и врубает телевизор, добрых двадцать минут щелкая по каналам, пока наконец не останавливается на документалке о преступлениях. В мою спальню проникает мускусный запах марихуаны.
Наконец провалившись в сон, он спит до последнего, и, когда, несколькими часами позже я выхожу из своей спальни, чтобы приготовить нам чего-нибудь поесть, я обнаруживаю его чуть ли не сваливающегося с края дивана, с руками, плотно сжатыми над головой. Он кажется старше, чем тогда, в Амстердаме, и выглядит бледнее, чем прошлым вечером. Вот думаю, джетлаг ли виноват в его бессоннице?
Готовя завтрак – два стакана апельсинового сока, буханка хлеба, немного винограда, я замечаю, что он ворочается. Когда он открывает глаза, я склоняю голову, сосредоточенно уставившись на ломти хлеба на столешнице, пока Борис проходит в кухню.
– Привет, – говорит он, смачным зевком подчеркивая приветствие.
– Доброе утро, – отвечаю, передавая ему стакан.
Он выпивает сок залпом.
– Заметил тут кой-чего интересное вчера, Поттер.
– Оу?
– Таблеток нет. Нигде. Ни шприцов на столе, нюхнуть нечего, вообще ничего нет. Ты в завязке?
Мне немного некомфортно, но я киваю.
– Ага, я чист.
Борис выглядит удивленным.
– И как оно?
– Странно. – Я смотрю, как он запихивает в рот кусок хлеба и задумчиво жует.
– Ты в порядке? – спрашивает Борис немного погодя.
– Что?
– Ну то есть…, – он замолкает, хватает бутылку апельсинового сока и делает большой глоток прямо из горлышка. Я обвиняюще перевожу взгляд на пустой стакан слева от него, но он лишь отмахивается. – Ну чего ты? – Борис выразительно облизывает горлышко бутылки. – Это всего лишь я.
Я игнорирую его.
– Что ты имеешь в виду под «в порядке»?
Еще один глоток сока.
– Я имею в виду, ты счастлив, Поттер?
Вопрос задевает меня куда сильнее, чем Борис намеревался. Был ли я счастлив? Я думаю о предыдущих месяцах: о ломке, мучавшей меня самыми худшими кошмарами – образами настолько нереальными, что они омрачали часы моего бодрствования словно фантомами чересчур ярких старых фильмов ужасов. Пепельный туман и сигаретный дым моей юности оседали, обнажая крутящийся карнавал бэд-трипа; и вот я снова в Вегасе, недоедающий и опьяненный как раньше, но с синяками от недостатка витамина С, сходящих с кожи только чтобы превратиться в смутные тени. Я думаю о крови человека, которого убил в Амстердаме, хлещущей из рваной звездчатой дыры, что я оставил в его голове; в моих снах он поворачивается ко мне, косо смотрит немигающим взглядом мертвых зрачков, его зубы ужасно желтые. И худший из кошмаров – моя мать, какой я представлял ее ровно в тот момент, когда взорвалась бомба в музее Метрополитен: ее конечности вывихнуты, лицо удивленно искажено, а волосы разметались в стороны. Ее отбрасывает назад силой взрыва, через весь зал, а я наблюдаю за этим снова и снова, как будто перематываю пленку. Перемотать назад, проиграть. Перемотать назад, проиграть.
Самым странным в этих кошмарах было то, что они ни разу не пробуждали меня ото сна. Через некоторое время они просто растворялись, и я просыпался спустя много часов в клубке влажных простыней с тяжелым камнем на сердце.
Но ломка закончилась, и вместе с ней ушли кошмары, оставив меня с таким количеством ясности и осознанности, что я не мог взять в толк, что с ними делать. Был ли я сейчас счастлив? В те месяцы ломки, опустившись на самое дно из всех, где я когда-либо был, я уж точно не был счастлив; мои ночи были кошмарами, они же просочились в дневные часы, которые и так были охвачены лихорадочной попыткой слезть с наркотиков после многолетней зависимости. Нет, в тот месяц, охватившей паранойей все, не было и секунды легкости. Мое существование прерывалось только лишь приступами резкой боли и светящимся облегчением в моменты, когда я сдавался и все-таки хватался за таблетки.
Я хотел умереть. Но Борис меня спрашивал не об этом.
– Поттер? – он наклоняется через стол и, ухватив мое запястье, трясет им. Я вздрагиваю от холодного металла его колец на моей коже.
– Да, – выговариваю, защищаясь. Борис отстраняется. – Я счастлив.
– Окей, – говорит он. – Просто проверял.
Раздражение волной пробегает по моему позвоночнику.
– А ты счастлив?
– Не думаю. – Ответ Бориса незамедлительный и беззаботный. – Я тоже плохо сплю последние дни, и не то что бы я занимаюсь чем-то веселым вместо этого.
Я смотрю, как он отрывает очередной ломоть хлеба.
– Но я бы не сказал, что я несчастлив. В этом отличие. – Он сует кусок буханки за щеку и продолжает говорить, пока его светящиеся искренностью прикованы к моим. – Серединка на половинку. Это и есть жизнь. Не могу же я ожидать, что всегда буду на пределе своих возможностей?
– На пике.
Борис перестает жевать.
– Ммм?
– На пике возможностей, не на пределе.
Он усмехается.
– Вот в этом твоя проблема, Поттер. Ги-пер-фик-са-ци-я. Ты всю свою энергию направляешь на то, чтобы поправлять мои малюсенькие ошибки вместо того, чтобы ответить на то, что я говорю. Это совершенно неподходяще.
– Неподходяще использовать это слово, – бормочу я. – И у меня нет проблемы.
Его глаза загораются.
– Вот об этом я и говорил!
Я трясу головой и встаю из-за стола.
– Я не хочу вот так утро начинать.
– Так – это как? – спрашивает Борис, пользуясь возможностью допить апельсиновый сок. – Честно?
– Какой же ты говнюк. – Я перехватываю упаковку с соком прямо из его руки, как только он допивает, и бросаю в урну. Мое поведение его чуть ли не забавит, и мне приходится отойти в сторону, чтобы удержать свою злость. Кухня пропахла травкой Бориса.
– Я пошел в магазин, – глупо вырывается из моего рта. Магазин? Зачем? – Вернусь где-то через час, плюс-минус.
Я оставляю его в кухне и плетусь на улицу, слишком хорошо осознавая, как по-детски я себя веду. На улице тепло – необычный для Нью-Йорка апрель – и улицы пышут энергией. До магазина за углом совсем недалеко.
***
Спустя час я возвращаюсь с замороженной пиццей маргаритой и новой упаковкой апельсинового сока – на этот раз с мякотью, его Борис пить не станет. Запах травки заметно выветрился, и, когда я обнаруживаю Бориса в гостиной, я изрядно удивлен видеть его опрятным и одетым. В ту же секунду он поднимается, от его утреннего самодовольства не осталось и следа. – Привет. – Я пиццу принес, – отвечаю, проходя мимо него в кухню. Он следует за мной. – Извини за утро, Поттер. Серьезно. – Все в порядке. Давай забудем. – Нет, – прерывает он меня и забирает пакет с продуктами. Он сжимает мои ладони в своих и так искренне на меня смотрит, что у меня аж сердце сжимается. – Я с утра наговорил глупостей. Пустая трата времени. Мы, конечно, оба дураки, но нам ведь совсем необязательно так себя вести. Простишь меня? У меня неожиданно пересыхает во рту. Отчаянно хочется курить или выпить воды, но мои ноги как будто онемели, а Борис по-прежнему сжимает мои руки. – Окей, – отвечаю, и жду, что Борис отпустит меня. Но он продолжает смотреть на меня, не отпуская, и с напряженным смешком я вырываю ладони из его хватки. – Ты странно себя ведешь. – Я никогда не веду себя странно, – отвечает он, зажимая сигарету Мальборо в уголке губ. Он одаривает меня слабой улыбкой, и я отмечаю, как сигарета почти падает из его рта. – Это ты всегда был странным насчет этого. Насчет «этого»? Я тоже закуриваю сигарету, проходя в гостиную и игнорируя долгий взгляд Бориса в мою сторону. – Давай-ка лучше посмотрим, что идет по телеку. Спустя минут десять бессмысленного щелканья по каналам, Борис резко выдыхает и поворачивается ко мне, перебрасывая ноги через мои колени. Я вздрагиваю, напрягаясь, но Борис расслабляется, и я понимаю, что у меня особо нет выбора кроме как поддаться ему. – Выключи звук, – говорит он приказным тоном. Я отвечаю приподнятой бровью. Борис закатывает глаза. Надувает губы. – Пожалуйста. Я выключаю звук. – Давай разговаривать. – Он ерзает, еще больше закидывая на меня ноги. – О чем? – Обо всем. Как все закончилось с Китси? – Плохо, – говорю я. Он смеется, и на секунду я чувствую обиду. – Между прочим, по большей части это твоя вина. Борис округляет глаза. – Моя вина? Ну расскажи-ка, Поттер. – Я сбежал из страны с тобой посреди вечеринки по случаю моей помолвки. – Задумавшись об этом, я сам начинаю смеяться. Я немного рассказываю ему о Китси, а Борис с искренним интересом слушает, одну руку он пропускает через свои кудри, в другой мелькает сигарета за сигаретой. Когда я заканчиваю говорить, воздух кажется плотным из-за дыма. – Твоя очередь, – в заключении говорю я. – А что ты хочешь услышать? – Жена. Бизнес. Да что угодно. – А. – Борис откидывает голову назад, выдыхая дым изо рта, его глаза все еще прикованы ко мне. – Начнем с того, что жена больше не при делах. Я выпрямляюсь на диване. – Чего? – Мы расстались недели две спустя после Амстердама. Довольно мирно, на самом деле, так что нет нужды волноваться. Друзьями нам всегда было лучше. А детям я высылаю деньги каждую неделю. Тут же вспоминаю фотографию его женушки и слишком уж блондинистых близнецов, которую Борис показывал мне в пабе несколько месяцев назад. Представить, что он нормально их воспитывает – нормально воспитывает любого ребенка – невозможно. Меня осеняет. – А как же младенец? Борис ухмыляется и тыкает меня ногой. – Ты помнишь! Я только недавно познакомился с ним. Гораздо больше на меня похож, чем близнецы: темные волосы, безумный ребенок. Уверен, подрастет и разобьет кучу сердец, Поттер, я так и вижу это. Прямо как его отец. Борис продолжает, внезапно становясь серьезнее. – Я сейчас еще меньше с ними вижусь. Не то что бы я очень расстроен, но надеюсь, что деньги хоть как-то скомпенсируют, – он колеблется, его глаза темнеют. – Я хочу быть отцом получше, чем мой. Думаю о мистере Павликовском с его частыми отсутствиями и загулами. Я думаю о его руках – все в тяжелых золотых кольцах, и о следах, которые они оставляли на лице Бориса. Борис отмечает, как я вздрогнул. – Ну хватит о моих проблемах с папочкой! – Он убирает ноги с моих коленей и подтягивает их к груди, и сразу кажется, что состоит он из одних углов и темного ореола кудрей. – Много чего произошло с нашей последней встречи. Давай лучше расскажу об одном болгарине, который чуть не грохнул меня этой, как ее, ммм, otvertka… Phillips Head? – Отвертка? – Ага! Этот ублюдок был просто отшибленный, ты б видел его глаза… Казалось, что Борис рассказывал историю всем телом. Он говорил с такой же жадностью, с какой ел, весь кислород в комнате как будто служил только для пересказа истории Бориса о болгарине, а затем об еще одной провалившейся сделке в Лондоне и пьяной выходке немного южнее Сербии. Его рассказы были без сомнения увлекательны, но больше всего меня завораживали не они, а то, как он их рассказывал. И пока Борис говорил, меня внезапно пронзило осознанием, что он для меня был настоящим домом. Я был без ума от каждого изменения в его голосе и тоне; от его рук, которыми он активно размахивал; от глаз. Мне хотелось знать историю за каждым шрамом на его лице, знать каждого преступника, из-за которого челюсть Бориса расцвела синяками, а кожа на костяшках кулаков была стесана. Словом, он меня удивлял. Когда он закончил говорить, солнце уже опустилось за горизонт, и мы решили разогреть пиццу. Пока та разогревалась, Борис налил нам вина. – Накидываться в хлам я не собираюсь. Да и пьянеть тоже, – предупреждает он меня. – И я. Чувствую, как пицца начинает подгорать.***
Хоть пицца все же подгорает, мы все равно жадно ее поедаем, развалившись на диване как животные. По телевизору идет конец «Крепкого орешка» – Борис обожает этот фильм – и мы смотрим его в уютной тишине. Колено Бориса прижимается к моему бедру, и одним этим я опьянен больше, чем вином. Когда фильм заканчивается, Борис не убирает колено. Он убавляет звук в телевизоре, где сейчас распинаются о чудесах OxiClean*, и поворачивается ко мне. – Каков план действий, Поттер? Моя шея сзади вспыхивает. Я упорно продолжаю смотреть рекламу OxiClean, чувствуя, как его нога прижимается к моей, задаюсь вопросом, не выдумал ли я все напряжение? Борис прочищает горло. – Я устал, – выпаливаю я извиняющимся тоном, и, вместо того, что вернуть ему взгляд, достаю последнюю сигарету. Кажется, будто место на моем бедре, которого Борис касается коленом, сейчас загорится. Надо встать, уйти, сделать что-то… Борис разрывает контакт внезапно и драматично потягивается. – Справедливо. Я плохо спал прошлой ночью. – Он смотрит на меня, и, клянусь, в его смягчившемся взгляде мелькает искорка разочарования. – Мне жа…, – начинаю, но он прерывает меня. – Не надо. Было хорошо вот так поговорить с тобой. – Я могу остаться подольше, если ты хочешь… Борис поднимает ладонь: шшш. – Правда. Не волнуйся. Моя шея начинает гореть румянцем от стыда, когда я желаю ему спокойной ночи. Стыд? Да чего мне вообще стыдиться? Я даже не умываюсь перед тем, как рухнуть в постель. Слышу, как в гостиной Борис включает тот же канал с документальными фильмами о преступлениях, что и прошлой ночью. Сегодняшний выпуск о священнике, которого убили члены его собственного клира. Диктор рассказывает, как было совершено убийство. На меня волной накатывает тошнота. Я пытаюсь представить, как позволяю рассказать о чьей-то смерти в подобной передаче. Сколько денег предложили бы мне Forensic Files** за рассказ о смерти моей матери? А о смерти Бориса? Насколько пустым – опустошенным – я должен быть, чтобы зарабатывать деньги на собственной потере? Документалка сменяется рекламой, и я отрываюсь от собственного отвращения. Мои руки дрожат. Я слышу, как Борис проходит в ванную по коридору. Когда он выходит, одетый в черную майку и боксеры, я окликаю его. – Да? У меня перехватывает дыхание. – Можешь зайти, пожалуйста? Выражение его лица нежное, он кажется сбитым с толку. Тем не менее он заходит и залезает в кровать с нетипичной для него нерешительностью. – Ближе, – говорю я ему, обхватив себя руками. Борис приподнимает брови. Тем не менее, он придвигается ближе. – Что ты задумал? Я сглатываю, уставившись прямо перед собой. – Иисусе. – Он тянется ко мне и касается моей щеки ладонью. Кажется, этим прикосновением можно обжечься. – Да что с тобой такое, а? Ты неважно выглядишь. С моих губ срывается низкий смешок, когда я поворачиваюсь к нему лицом. Свет от уличным фонарей осколками просачивается через плотно задернутые занавески, испещряя лицо Бориса светлыми полосами и освещая тонкий шрам, который я не замечал при дневном свете. – Ты когда-нибудь думаешь о человеке, которого мы убили? – спрашиваю я. О человеке, которого я убил. Лицо Бориса темнеет. – В Антверпене? Мартин? – Да. Борис задумывается, а затем отвечает: – На самом деле нет. Мое сердце ухает вниз. – Я постоянно о нем думаю. – Мои слова едва ли громче шепота. – Тео. Я поворачиваюсь, спрашиваю: – Как ты можешь не думать о нем, Борис? Мы убили его. Я убил его – и мы оставили его труп стынуть на чертовой парковке! – Он был плохим человеком. – Но разве его убийство делает нас лучше? – Он подстрелил меня! – с негодованием кричит Борис, тыкая в место от пули, оставшееся на его руке. – Он и тебя собирался убить, а потом прикончить меня во темноте! Лучше он, чем мы. Я пристально вглядываюсь в него. В синем свете спальни Борис выглядит почти призрачно, и он обеспокоенно возвращает мой взгляд. – Лучше он, чем мы, – повторяет Борис твердо. Мы долго сидим в темноте, молчаливые и задумчивые, от нас резкими волнами исходят эмоции. Первым нарушает тишину Борис. – Прости меня. Я пожимаю плечами, а по улице в это время раскатывается перезвон смеха. Борис сползает в кровати, устраиваясь удобнее. – Как думаешь, над чем они смеются? Я переворачиваюсь на спину, глаза прикованы к потолку. Смех разносится по улице еще раз. – Наверняка они пьяные. – Наверное, – говорит он, а затем делает странное: хватает меня за плечо и переворачивает, чтобы я оказался лицом к лицу с ним. Нас разделяет менее полметра. – Борис, – произношу я. Предостережение. – Думаю, что останусь тут, хорошо? Мой рот пересыхает. – Это всего лишь я, – дразнит он, и я тяжело вздыхаю, закрывая глаза. – Оставайся. Я чувствую, как он расслабляется рядом со мной и что-то с удовлетворением мурлычет. Черт тебя побери. – Спать собираешься? – Да, – тут же отвечаю, но это явная ложь. Мои нервные окончания оголены, и мне хватает всего пары минут мучительной неловкости, чтобы не выдержать и потянуться за сигаретами на тумбочке. Достаю пачку Viceroys и закуриваю одну, привалившись к спинке кровати. Откуда-то снизу Борис говорит: – Не похоже. – Господи, заткнись, – выдыхаю дым ему в лицо, от чего он драматически начинает кашлять. Закончив, он невинно на меня смотрит и чуть-чуть выпячивает нижнюю губу. – Поделишься? Я передаю ему сигарету. Ее конец тускло тлеет, а затем, когда Борис затягивается, вспыхивает оранжевым, на мгновение согревая теплом нижнюю часть его лица. Он медленно выдыхает. – Меня кое-что беспокоит, – замечает он, передавая сигарету обратно. Я обращаю внимание на его ногти: они больше не неряшливо обкусаны, а аккуратно и коротко подрезаны. – Что такое? – Я сказал не то перед Амстердамом. – Снова передаю ему сигарету. – Помнишь, в баре я сказал кое-что о нас. Тебя это, кажется, расстроило. Я очень хорошо помню. Боковым зрением вижу, как Борис приподнимается на локте. Его лицо наполнено беспокойством. – Я не имел это в виду. Не хотел опорочить нашу юность. – Он закусывает нижнюю губу на мгновение, а затем отпускает ее, оставляя на ней белые линии от зубов. – Я сказал, что ты, может, думал, что это что-то другое. Но я тоже думал, что у нас было что-то другое. Такого я не ожидал. – Оу, – все-таки выговариваю я, протягивая руку за сигаретой. Его пальцы задерживаются на моих слишком долго, и извращенная тоска хватает меня за горло, вынуждая успокоиться нервной затяжкой. Я чувствую, как глаза Бориса следят за тем, как у меня меняется выражение лица. На какой-то момент реальность перестает существовать. – Когда в последний раз ты был в постели с пацаном? Пацаном. Забавно, как он все еще считал нас мальчишками, хотя я чувствовал себя как никогда далеким от этого. Я чувствовал себя зажатым, изможденным, слишком возбужденным и сбитым с толку. Казалось, что мне по меньшей мере тысяча лет. Как же долго я ждал вот такой минуты трезвой близости? И сколько жизней я бы прожил, прежде чем испытать это? Сигарета тлеет. – Ты был единственным, – говорю я ему. – Единственным? – Он плюхается на спину. – Правда? – А кто еще? – безнадежно говорю я, повторяя его позу и туша сигарету. Снаружи гудит автомобиль. Когда Борис не отвечает, – и не то что бы я ждал ответа – я проскальзываю под одеяло, пытаясь спрятаться в темноте за закрытыми глазами. Я слишком четко осознаю, что его рука лежит прямо между нами. Может, как приглашение. Почувствовав внезапный прилив храбрости, я придвигаю свою руку ближе к руке Бориса. В секунду его пальцы обвивают мое запястье. Попался. Он молча изучает меня по меньшей мере целую минуту. Мне любопытно, замечает ли он, как его темно-пурпурные синяки под глазами рифмуются с такими же моими. Интересно, замечает ли он, что мой пульс готов взорваться прямо под его средним пальцем. Под обволакивающим запахом сигарет я чувствую, как от Бориса пахнет моим собственным мылом – больничным, дешевым и по большей части бесполезным, – но под этим стерильным запахом я чувствую его самого, и его запах живой и знакомый. Спустя какое-то время я понимаю, что забыл выдохнуть. Тишину прорезает шепот Бориса: – В этот раз все иначе. Он прекрасен. – Трезвые, – продолжает он. – С утра все будет очень четким. – Знаю, – говорю ему я, пока его рука крепче сжимает мое запястье. У меня перехватывает дыхание. Зрачки Бориса огромные, почти пугающие. – Почему мы так тянули? Я поворачиваю руку, чтобы переплести наши пальцы, и вижу, как как челюсть Бориса крепко сжимается. – Мы всегда были дураками, Борис. – В основном я, думаю. Мои губы трогает улыбка. – Не стану спорить. Еще с минуту мы колеблемся, и все, что я позволяю себе чувствовать, это как его прохладная ладонь сжимает мою. В тусклом свете спальни я вижу очертание ребер Бориса под его футболкой. Я тянусь к нему, но прежде, чем я успеваю хоть что-то сделать, он сам приближается ко мне, а его теплое дыхание неровно опаляет мне шею. – Ты мне доверяешь, Тео? Я думаю о его руках на мне в Вегасе. Я думаю о его крови на моем ковре и его поте на моих простынях. Я вспоминаю о нас в бассейне, пьяных в хлам под электрическим синим небом. Думаю о тяжести его впалой грудной клетки, прижатой к моей спине, и о том, как он обнимал меня, пока я всхлипывал очередной ночью. Я вспоминаю, как он кричал мое имя на парковке в Амстердаме, кричал, чтобы я спасался, убегал. – Всегда. Губами он прижимается к моей шее. Утром я помню все. Примечания: *OxiClean - стиральный порошок. **Forensic Files – американский документальный телесериал о преступлениях, выходящий с 1996 года.
