По золоту мелом

Мал понимает это слишком поздно, и это его ошибка. К тому моменту, как третья пуговица на Алинином обтрепанном шерстяном пальто цвета замороженного лимонного сока в который раз норовит соскользнуть с разлохмаченной петли, они с ней живут в Кофтоне уже две недели. Вот очередное утро, и ее выворачивает в металлическое ведро у кровати. Мал протягивает ей кружку с водой, задерживает взгляд на синяках под глазами, мутнеющих до цвета сырого мяса. Когда Алина замечает, что он на нее смотрит, Мал сдерживает отвращение – ему приходится делать это каждый раз с тех пор, как он узнал. Алина вытирает рот рукавом грязного платья и отталкивает кружку – нелепую земенскую кружку, слишком яркую для ветшающей комнатки Дыры с отслоившимися маслянисто-желтыми обоями в крошечных цветках юрды. Мал невесело хмыкает. – Я об этом не просила, – сухо говорит Алина. Мал улавливает кисловатый перечный запах от ведра в воздухе и чего-то еще, какого-то нового отчаяния. Алина поджимает губу, как делала ребенком, когда Ана Куя доставала розги за их очередную проказу – воровство вишнево-имбирного печенья из банки в столовом серванте или игру в прятки в усадебной теплице. Малу даже становится ее жаль, но горечь, колкость искреннего презрения возвращается, когда пухлая земенка на правой койке привстает на локте и прячет в вырез платья грудь, которой она только что кормила младенца. Еще два ребенка в ее ногах играют деревянными ложками. – Об этом мало кто просит, деточка. Уж я-то точно не просила, – со смешком говорит она на хорошем равкианском. Потом встает, заворачивает младенца в побитое молью шерстяное одеяло и берет его на руки. Младшие дети отрываются от ложек и соскакивают с койки следом за матерью – грязные, с подбородками в коростах ошметков от завтрака. – Выпей лучше картофельного сока, деточка. Полегчает, – советует земенка и уходит, втиснув в дверной проем раздобревшее тело. Алина поднимается, оборванная кромка платья стекающим с ложки медом сползает к худым коленкам. Мал отворачивается, заскорузлые фаланги складывает в кулак и зажимает в нем лезвие затупившегося армейского ножа. – Это твой выбор, – язвительно говорит он и ничего не может с собой поделать, чтобы не добавить: – Одно интересно, какой же цирковой урод выйдет из этого до жути очаровательного союза. Сможешь выставлять вашего отпрыска на городских рынках, как экзотическую зверушку, и заставлять играть на дудочке толпе на потеху. Или сдадим его в какой-нибудь кабинет редкостей, получим за него золото и все-таки уедем на запад, – продолжает Мал, пока он сам и все ему не становится противно: воспоминания о Карамзине с огрызками его детства, кружевной бортик стола, влажный разрез отсыревшей, вымазанной рыбьей кровью и оранжевым цветом юрды газеты с новостями о Новокрибирске. То, как в детстве он хотел жениться на Алине, как годы спустя представлял маленький дом с резными ставнями в окрестностях Керамзина и сына, проворно натягивающего тетиву на укрытом снежным покрывалом ржаном поле. Мал любил Алину слишком сильно и ненавидел себя за это. Он устало потирает переносицу и добавляет: – Прости. Я не это имел в виду. – А, по-моему, как раз это. – Один торговец юрды с рынка… – начинает Мал и замолкает. Им бы читать молитвы перед иконами в маленькой земенской церкви на пестрой рыночной площади. Им бы уже просить прощения у Святых. – Сделаем это по-тихому – и дело с концом, – обрывает его Алина, не с первого раза поддевает петлями на пальто потертые пуговицы с резьбой из русалочьей чешуи и подхватывает с деревянных полов ведро. – Мы должны помолиться за его душу, – признает Мал. Алина останавливается. На мгновение он различает в ней прежнюю Алину, отблеск усталой любви у нее на лице, то, с какой прытью помогала она в Керамзине пеленать новорожденных сирот, как после полдника с чаем и постилками из сушеной сливы рассказывала маленьким сказки про Истиноморе и корабли с белыми мышками-моряками. Но вот медно звякнуло ведро о треснувший умывальник, и все исчезло. – Он – потомок Дарклинга. У него нет души. На следующий день, в полдень, они идут с рынка по опаленной солнцем цвета хлебной корки пожухлой траве. От железистого запаха пирожков с капустой и телятиной и мыла из коровьего сала у Мала сводит желудок. Вот они минуют развешанные на холщовых веревках застиранные простыни в пятнах от масла и копоти, чьи-то мальчик и девочка проносятся у них под ногами. Мал знает, что в кармане Алина сжимает расшитый мешочек с порошком из цветков борщевика и юрды, знает, что Дыра уже за следующим поворотом, но не знает, что ждут их там гриши и сам Дарклинг. – Алина. В Керамзине нас учили не этому. Мы хорошие люди. Мы верующие. – Так что сказал твой знакомый со склада? Джес или как там его? – уверенно меняет она тему. – Что я должен хорошо о тебе заботиться. – И все? Мал повторяет: – Мы придумаем что-нибудь еще. Мы найдем другой выход. – И все? – переспрашивает Алина. – И что он будет молиться Богу Труда, чтобы исцелить твой недуг. Алина хмыкает: – О, будь уверен, скоро никто и не подумает, что у меня лихорадка, зоб или чего хуже – беременность. – Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? – Не думаю, что хочу когда-нибудь это узнать. Мал закрывает глаза, потом открывает, сплевывает сок юрды и оглядывается, чтобы убедиться, что никто из земенцев их не слышит: – Я много думал, Алина. Что, если это единственный шанс спасти Равку? – в конце концов признается он и чувствует омерзение от его собственного чутья, эту сыпучую горечь. Но Мал следопыт, он может найти кролика даже под камнем. Предчувствие, будь это трепка от Аны Куи, пара-тройка шестерок подряд в игре в кости с парнями из Первой армии или поиск оленя Морозова по заметенным землям Цибеи, никогда его не обманывало. Алина застывает на ступенях неказистого пансиона, но берет себя в руки и бросает через плечо: – Равка осталась позади. Теперь мы земенцы. И проскальзывает она в пустую таверну с закопченными окнами, укрытыми ставнями. И разрезает телом пелену пылинок перед глазами Мала, танцующих на входе в лучах сочащегося через витражное стекло, будто мука через сито, света цвета медовой настойки князя Керамзова. И поглощает ее тогда тьма.