архив Демонического Клоуна

      "Каких трудов стоило прийти сюда, стоять здесь, пред капельмейстером императора! Чего стоил только один Колоредо, считавший меня не человеком вовсе. Будто видел, кто я на самом деле..." - часто Моцарт возвращался к подобным мыслям. — Оставайтесь на своём месте, и между нами всё будет хорошо. Во имя своего дара, своего желания, Амадеус смеётся. Если бы он оставался на своём месте, он бы не был тем, кем является сейчас, его бы не было. У Вольфганга длинные, почти непричёсанные волосы. Может показаться это из-за халатности и безразличия к своему внешнему виду, но это не так. И в этом есть смысл. Амадеус скрывает. Скрывает так надёжно, как только может. Неко в их мире считаются не более, чем глупыми домашними животными. Иногда их используют как слуг или подстилки, но не более - ничем от животных люди с ушками и хвостами не отличаются по общепринятому мнению.       К людям в шляпах относятся с подозрением и полноправно могут заставить снять головной убор, чтобы убедиться, что, например, не заключают сделку с неко, не сидят с ними в одном театре. К тому и манеры - снять шляпу при приветствии, доказывая собеседнику, кто ты.       Моцарт не такой. Он поступил умнее, и шляпа ему не нужна, как и подозрения.       Но его карьера идёт под откос. Кто-то распространяет слухи, состав оперы то и дело не может собраться и начать репетировать: один музыкант увольняется, приходит новый и становится втянут в эту лживую игру. И так изо дня в день. Амадеус с отчаянием пытается вернуть в труппе мир, но общественность давит всё сильнее.       Розенберг грозится, что император вот-вот запретит оперу. Это окончательно подкашивает ноги Вольфгангу и, возвращаясь домой, он действительно падает на колени и поёт. Это молитва.

Если даже на коленях Нужно терпеть удары, Значит, этот мир сошел с ума От злобы. Мы взываем к небу, Когда нас топчут, Но становимся гордыми, Когда властвуем.

      Кто бы мог ожидать встретить здесь так поздно Антонио Сальери. Он кладёт руку в черной перчатке Моцарту на голову и замирает, как и сам Амадеус. Гений отрезал себе хвост и кошачьи ушки ещё в детстве, но наощуп их остаток, который пришлось оставить, чтобы окончательно не остаться без слуха, даже сквозь длинные волосы можно было почувствовать. — Ты неко? — дрогнувшем голосом спрашивает капельмейстер. Обращение на «Вы» в мгновение исчезает, ведь говорит он с безмозглым домашним животным. — Вы всё не так поняли! Моцарт резко поднимается на ноги и с ужасом смотрит в глаза человеку, который сейчас может загубить его карьеру и жизнь раз и навсегда. — Как же я должен это понять? — на губах проскальзывает усмешка. — Прошу Вас, не делайте этого… — умоляет гений. — Не говорить никому твою лживую жизнь? — уточняет Антонио. — Да… — совсем поникает Амадей. — Лживую, нечестную, но я человек!.. Я неко лишь наполовину, Сальери, поверьте мне, я как все люди… Антонио с минуту стоит, стараясь подобрать слова. Весь его мир в этот момент медленно, но верно переворачивается с земли на небо. Его талант фальшивил глупому домашнему коту, пусть и коту-наполовину. — Вольфганг, твоя карьера почти загублена, я знаю, что происходит на репетициях твоей оперы. Я сделаю тебе предложение: ты станешь моим неко, моим котом и будешь жить со мной, не появляясь больше нигде на людях без моего разрешения, и тогда твои проиведения продолжат жить благодаря мне. Амадей точно слышит в этом предложении нотки Колоредо. Сделать своим, запретить что-то, влавствовать… — Подавись своим предложением! — в ярости восклицает Моцарт и убегает домой. Там он сидит в самой дальней комнате. Еще никогда не было настолько страшно. Кажется, словно сейчас или через секунду, минуту, придёт весь императорский двор. Они все будут знать. Они все узнают, что он никто — просто котёнок с улицы, благодаря отцу знающий музыку лучше всех на свете. Но сегодня так никто и не пришёл к нему. И на следующий день, и после. Моцарт заболел, оттого, что уже не возможно было вернуть оперу, ведь из дома он так и не вышел. Антонио только сейчас понимает плачевность всей ситуации, смелость Моцарта и, что противне всего осознавать, — свою жадную гордость.

Всё чем я наделен, Талант мой и порок — Бездушным кумиром быть для всех.

Сальери приходит к Амадеусу, но тот смотрит на него бесучастным взглядом. — Моцарт, я никому не сказал. — Вместо извинений за всё остальное, говорит Антонио и кладёт руку туда же — нежно гладит растрепанные волосы Вольфганга. Моцарт улыбается. Антонио не сделал ему зла, он не рассказал никому и ничего — так хочется верить австрийцу. И это правда: Сальери ни сказал ни слова о том, что гений может является неко. Он и без этого постарался, теперь это не искупить ничем…