no salvation

— Кайл... — сознание растворяется, расползается по стенкам черепной коробки вместе с закатившимися под бровные дуги глазами, — Каел... Когда Картман дрочит, он неизменно представляет себе именно этот образ, а дрочит он часто, отмашисто гоняя ладонь по мокрому напряжённому члену. Возбуждение накрывает его регулярно и в самое неподходящее время — в то время, когда необходим контроль и сосредоточение. Например, за рулём, например, за разделкой овощей к ужину, например, когда в баре очередная мудила мерзко верещит, что «жирная задница занимает слишком много места». Правда, иногда Картман путает раздражение и возбуждение, потому что с самого детства эти два вулкана внутри сливались воедино, стоило лишь рыжему урагану появиться в поле зрения и изменить направление ветра. Если Картман и путает эти два понятия, то последствия не заставляют себя ждать: он бьёт жёстко, наотмашь, а потом применяя всю силу и проламливая грудную клетку или голову. Благо, в Южном парке всем абсолютно наплевать на очередную барную потасовку. Когда очередная жертва валится на пол, захлёбываясь кровью, Картман неизменно видит перед собой на полу красивое худое лицо с перекошенным еврейским носом и зарождающейся паникой в глазах. Он видит это лицо в зеркале за своей спиной, в своей кровати, когда стягивает носки и закидывает уставшие ноги, в душевой, стоит только задернуть шторку. Кайл преследует его всюду, несмотря на то, что в действительности покинул Южный парк сразу после окончания школы. Давным-давно. Долгих пять лет назад. На самом деле, это время не ощущается столь долго, как половина десятилетия. Картману кажется, что Кайл уехал только вчера и что он уехал тысячу лет назад. Время вообще странная штука, оно изменяется, как на картине Дали, оно изгибается и сворачивается по своей собственной прихоти в голове каждого отдельного человека, и сюрреализм здесь вовсе ни причем. Кайл уехал, чтобы оборвать все концы раз и навсегда. Так мог сделать только он. Покончить с городом насовсем. Попрощаться с семьей — навсегда, обещая писать письма каждый год и не чаще. Последний раз выпить со Стэном пива, сидя на скамейке у Старкова пруда и сжимая от холода тощие колени в зеленых джинсах. Последний раз пройтись по улице, мысленно фиксируя в памяти каждый дом. В последний раз посмотреть на дверь дома Картманов и пройти мимо, словно на прощанье нечего сказать. Кайл уехал, чтобы больше никогда не видеть Эрика Картмана, и он позаботился о том, чтобы в интернете не появлялось упоминаний о нём. Наверняка это было непросто, но, чёрт возьми, Кайл Брофловски — это Кайл Брофловски. Картман прошерстил все сайты университетов Америки. А потом Британии. А потом Германии. И ещё десятка стран. Фамилии, имена, годы рождения — всё вертелось, кружилось перед слезящимися глазами подобно разноцветной мишуре. После недели безвылазного поиска, когда он практически превратился в изваяние, он понял, что нельзя найти того, кто отчаянно не хочет, чтобы его нашли. Он принял это. Он начал жить дальше. Учёба в местном колледже на архитектора, подработка в Макдональдсе, редкие разговоры с полупьяной матерью, что перестала возвращаться домой без царапин и ссадин на лице, без едкого запаха дешевого алкоголя и ещё более дешевых мужских одеколонов. Картман бы не удивился, узнав, что она трахается с бомжами. Картман смотрел на мать мутно и щурился, пытаясь разглядеть в ней человека. Ведь только человек может породить человека, и если его мать не, то и он — не. Кайл Брофловски, впрочем, всегда твердил это. Эрик Теодор Картман — не человек. Тварь, сволочь, скотина, ублюдок. Не то чтобы воспоминания об этом вызывали тоску или печаль. Вовсе нет. Тварь, значит, тварь. Какая разница? В этом мире всё чертовски условно, и нет ни одного понятия, которое стало бы таковым, если бы люди не договорились об этом. Вот и всё. — Кайл... Ка-а-айл!!! — Картман протяжно стонет, хватая левой рукой простыню под собой, и кончает нервно, обильно и хрипя, пока расплывчатый образ в сознании тянет свои блядские губы в улыбке и качает головой. В один из таких дней, корпя над очередным чертежом для курсового проекта, Картман отчётливо понимает: нужно найти еврея. В конце концов, это вызов. Это головоломка. Кайл возомнил себя гением-детективом, расставившим свои ловушки в надежде скрыться от зверя. И ему это чертовски хорошо удавалось. Картман ведёт ладонью по своей шее и оборачивается, чтобы посмотреть в зеркало, увидеть там Кайла и скривить губы: — Я найду тебя, Брофловски. Всё начинается заново. Картман надевает новый синий свитер, укладывает волосы поприличней — с пробором — и тащится к ненавистной любимой двери, за которой когда-то проживал рыжий невыносимый еврей. Теперь же дверь открывает его мать — с заметной проседью на висках и проступившими морщинами на лбу. Она удивлённо приподнимает брови и пропускает его внутри: — Эрик? Картман помнит эту женщину другой. Пышущей здоровьем толстушкой, которая называла сына своей гордостью и старалась воспитать его хорошим человеком. — Да, мэм. Я хотел спросить... Кайл не писал? Картман знает, что выглядит ошеломляюще нелепо. Он не вписывается в культурную изящную обстановку еврейской гостиной. Никогда не вписывался — со своими широкими плечами и неуклюжей походкой, с руками, способными одним неправильным движением перевернуть всё с ног на голову. Картман переминается с ноги на ногу и не смотрит на Шейлу. Он смотрит на фотографию Кайла, что висит прямо в центре стены. Кайл улыбается так, словно не умеет никого предавать. — Нет, Эрик... Кайл давно ничего не писал, а прошлое письмо я тебе показывала... — Шейла смотрит грустно и как будто немного с надеждой. — Может, ты что-то знаешь? Картман отрицательно мотает головой, но внутри его гортани медленно, но верно растекается горячая радость, внутренний скрытый восторг: он узнает. Найдет. — Что ж, я пойду, миссис Брофловски... — фамилия дается с трудом, словно он проговаривает её, набрав камней в рот. Потому что эта фамилия связана не с этой женщиной. Он представляет не её, когда спускает в свою руку каждый божий день. Брофловски принадежит безвозвратно одному лишь человеку, что пожелал уйти в тень, оставив после себя тлеющие руины семьи и, очевидно, не желающий нести никакой ответственности за это. — Каел, — шепчет Картман, поспешно сбегая со ступеней чужого крыльца, — а ведь придётся, Каел. Дом Токена Блэка сверкает всеми огнями в темное время суток. В нём Эрику Теодору Картману почти всегда были искренне рады. Картман паркует свою черную маленькую машину прямо на газоне и не утруждает себя звонком в дверь. Стучит кулаком, долбит, пока дверь не открывает Николь в потрясающем новом платье из новой коллекции Dolce & Gabbana. Она выглядит удивленной, но не испуганной. — Привет, Эрик, что-то... случилось? — Мне нужен Токен, он дома? — Картман деликатно, но настойчиво отстраняет ее плечом и проходит, торопливо сбрасывая грязные ботинки. Пусть будут благодарны, что он не проходит по этим белым коврам в них, в конце концов. — Да, мы смотрим телевизор... Картман не слушает её дальше; он воздерживается от едкого замечания, что жить вместе с родителями, будучи без пяти минут женатыми, это какое-то изращение. Кто он такой, чтобы что-то говорить об извращениях, если на протяжении всей сознательной жизни онанирует на образ того, кого ненавидит каждой клеткой своего тела? — Токен, брат, мне нужна помощь. Помнишь, ты говорил, что нашел того типа, что писал Николь всякую срань, хотя у него был скрыт ip и блокировщики стояли? Токен трёт лоб, убирая звук телевизора, и рассеянно моргает, глядя на дёргающуюся от волнения губу Картмана: — Ну, да... было дело. Хочешь, чтобы я нашел Кайла? Картман замирает, когда Блэк произносит священное имя. Хочется врезать по его черному лицу, выбить все зубы, и это желание настолько неожиданное и сиюминутное, что Картман сам его пугается. Он поспешно кивает и садится на другой конец дивана, чтобы случайно не сорваться. — Э, говорят, даже Стэн не знает, как его найти, чувак... а Стэн был его лучшим другом... — Я знаю, Токен, — Картман поднимает глаза, в которых слишком несовместимые эмоции, — пожалуйста. Можно по пальцам сосчитать, думает Блэк, когда этот тип произносил это слово за всю жизнь. Значит, оно того стоит. Ещё почему-то Токену представляется серая гранитная плита, на которой выгравированно его имя и дата рождения, и он почти чувствует холод этой плиты, и быстро-поспешно кивает. — Сделаю, что смогу, Картман. Правда, бро, я постараюсь. — Спасибо, — Картман заставляет себя улыбнуться по-человечески, как положено, и уезжает домой, чтобы доделывать домашнее задание под музыку Rammstein в старых наушниках. Когда Токен через два дня приносит конверт и протягивает его через порог, не решаясь переступить черту, у Картмана в голове бешено маршируют мысли, которые невозможно привести в порядок. Он снова произносит «спасибо» — сухо, словно ломается осенний кленовый лист — и закрывает дверь, чтобы зверино порвать конверт ногтями и впиться взглядом в три строчки адреса на чистом листе бумаги. Затем Эрик приводит себя в порядок: принимает ванну, тщательно моет голову и проверяет, не появилась ли щетина на девственном розоватом подбородке. Укладывает в спортивную сумку пару футболок и чёрные джинсы, берёт зарядное устройство и все отложенные деньги — порядка двух тысяч, этого хватит на еду по дороге и заправку. Оставляет матери записку с единственным словом «уехал» и знает, что она не станет его искать или даже звонить. Садится в машину и натягивает кожаные перчатки без пальцев, которые с каждым годом налезают всё труднее и рвутся между пальцев, но выбросить которые невозможно — однажды Кайл надел их за неимением иной возможности хоть как-то согреть руки. Картману кажется, они всё ещё хранят бархатную нежность его ладошек. Картману вообще многое в жизни кажется и безусловно всё из того, что кажется, связано, свинчено, спаяно намертво с Кайлом Брофловски и им одним. Если бы Кайл был какой-то едой, Картман бы жрал её сутками напролёт в надежде, что когда-нибудь объестся, подавится, сдохнет нахрен, — ведь невозможно же, — зная, что ничего подобного не произойдёт. Он чертовски, фатально обречён. Машина с гулким стуком покрышки выезжает на улицу — смешно сказать, главную, по которой машины проезжают так же редко, как и по любой другой. Сейчас на Эрике Картмане чёрная плотная водолазка, военные серые штаны и ботинки с высоким берцем — лучшая одежда, не сковывающая движения и вполне соотносящаяся с его телосложением. В какой-то мере Картману даже нравится, как он в ней выглядит. Это происходит редко, ведь каждая проходка мимо зеркала вызывает болезненные воспоминания, непосредственно несвязанные с кудрявой нечистью, так свободно и без зазрения совести обзывающей его жирным, свиньёй, куском сала. Выбирать одежду всегда сложно, когда незримо за спиной стоит заклятый враг, всегда такой острый на язык, не забывающий отпустить пару злых, метких комментариев. — Я тебе этого не позволю больше, — произносит Эрик в тишине собственной машины, сосредоточенно глядя на дорогу перед собой, — не позволю. Если бы в действительности Кайл слышал его голос, он бы по меньшей мере вздрогнул. Навигатор пищит, мерзко-женским голосом оповещая, где нужно поворачивать и не забывает напомнить, что до цели ещё двести шестьдесят восемь миль. Картман ухмыляется и хрустит шеей. Когда цель наконец определена, не имеет значения, насколько она далеко. В данном случае и подавно, какие-то жалкие восемь часов за рулём. Картман не сдерживает широкую улыбку, барабаня пальцами по рулю в такт мелодии в голове. Он снова чувствует себя живым. Вспоминает мельком, что не предупредил однокурсников о своём отсутствии на семинаре — и чёрт с ним. Никого, в самом деле, не волнует такая ерунда как отсутствие Эрика Картмана. Это же не средняя школа, где перед началом первого урока всех сверяли со списком. Брофловски — первая фамилия. Брофловски — лучший ученик класса всю свою грёбаную жизнь. Машина подскакивает на небольших выбоинах — горная дорога не бывает слишком ровной. Картман включает радио, чтобы хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей о предстоящем веселье и сконцентрироваться на вождении, а то есть риск попасть в аварию на такой-то трассе, чтоб её. Мы никто, поёт Мэнсон, желающие быть кем-то. Лучше и не скажешь, думает Картман, отвратительно долго пытаясь выковырять кончиком языка микрокусок мяса, застрявший между зубами. Следует напомнить об этом и Кайлу, у которого всегда были проблемы с адекватным восприятием себя в этом мире. — Грёбаный Иисус по фамилии Брофловски, — Картман наконец сплёвывает раздражение в открытое окно и останавливается подзаправиться. Всё, как он и планировал. Пока бак наполняют, он выходит из машины и закидывает руки за спину, разминает широкую затёкшую спину. Наивный рыжий мотылёк, так глупо надеявшийся, что укрылся далеко и навсегда. Картман прикрывает ладонью рот, когда заправщик удивленно косится на него и потирает затылок. В озвученной сумме очевидно нет ничего смешного, но Картман не сдерживает сдавленный смех, когда протягивает смятые купюры, почти не глядя, когда садится снова за руль и пристёгивает ремень безопасности. Не справиться с управлением так легко и это будет грандиозным провалом — очутиться в больнице сейчас, когда на кону самое важное в его жизни. Каждая миля, оставленная позади, отдаёт ударом звенящего молоточка где-то выше желудка, и Картман даже не думает о еде, о том, что последний раз принимал пищу ранним утром. Когда небо темнеет, а в стекло начинает бить мелкий колючий дождь, Картман меняет радиочастоту на задорный поп. Он проезжает тысячи табличек, ограничивающих скорость, запрещающих то и сё, и ни одна из них не говорит ему, что нельзя приближаться к Кайлу Брофловски. А если бы и существовала такая табличка, он бы всё равно промчался мимо, не заметив её. Проезжающие по встречной полосе машины скрываются позади за долю секунды, оставаясь никчемным росчерком на периферии зрения. Картман трёт глаза на очередном светофоре, и резко осознает, что он уже в другом городе. Что он в том-самом-городе. Одном городе с евреем. Возможно, он сейчас смотрит на светофор, на который Кайл смотрит каждый день, бодро шагая на учебу в восемь утра. Возможно, он переходит дорогу именно в том месте, где колёса Картмановской машины врезались в лужу. Сердце гулко ухает и обрывается вниз. Картман переводит дыхание и нервно смотрит на навигатор. Осталось всего ничего — жалкие пятьсот метров. Он оттягивает ворот водолазки, которая липнет к влажному гладкому телу. Косится на спортивную сумку на заднем сиденье и улыбается снова — обнажая крупные стёртые клыки. Там под одеждой покоится бита, пара-тройка штук из шкафа матери, удавка и чёрный мусорный мешок. И об этом не знает абсолютно никто кроме него. Картман сжимает руль и давит на газ, когда светофор благословляюще сменяет свет. Припарковаться так, чтобы не попасть в перекрестие камер, не так уж и сложно. В конце концов, это всего лишь несложная задачка из числа тех, что интересно решать на досуге от нечего делать для Эрика Теодора Картмана. Он аккуратно встаёт в промежутке между грузовиком и маленькой легковушкой и считает окна на стене дома перед собой. Зная номер квартиры и количество их в подъезде, так чертовски легко найти нужную, тем более, если в доме всего четыре этажа. Эти два окна с серыми шторами... Картман прикрывает глаза, чтобы перевести дух. Они ничем не отличаются от соседних и всё же Картман не может дышать спокойно, зная, что он так близко к ним. К этим пластиковым вставкам в стене, в которых есть ручки, которых непременно касался Кайл, чтобы открыть или закрыть окно. Дерьмо, думает Картман, чёртов Кайл и все-его-вещи, которые имеют такую власть над ним. Будь он трижды проклят. Нет, три миллиона раз. Картман спохватывается, что размечтался, а ведь Кайл, скорее всего, появится в ближайшее время, если не уйдет ночевать к своему новому дружку. Зубы сводит ненавистью, но Картман проводит ладонью по своему лицу, чтобы стряхнуть неуместную отвлекающую ярость. Не теперь. Он нащупывает в кармане штанов шприц, пакетик с тиопенталом натрия и убеждается, что маленькая бутылка с водой рядом, на соседнем сиденье. Придётся действовать быстро и крайне собранно. У него нет права на ошибку. Время тянется ужасающе медленно, когда ждёшь что-то исключительно важное — это общеизвестный факт. Картман смотрит на часы в телефоне каждые несколько секунд. Ему даже кажется, что телефон сломался, потому что одна минута не может тянуться полчаса. Шальная мысль — а что, если Кайл пройдет не один, — и её достаточно, чтобы Картман застонал в зубы словно от головной боли. Это действительно порушит всё к чертовой матери. Или в подъезде могут быть установлены камеры, кто знает? Он слышит стук собственных зубов. Он совершенно, уничтожающе один. И ни один человек из семи миллионов не мог бы поддержать его, приободрить и сказать, что всё получится. Впрочем, к такому раскладу Картман привык с самого детства. У него есть только он один. А мог бы быть ещё Кайл, мог бы входить в это узкое число людей, посвященных во все больные, ненормальные, патологические помыслы жирного ублюдка, думает Картман. И, видит бог, Картман готов ещё раз предоставить еврею подобный шанс. Кайл появляется внезапно. Медленно шагает под косым дождем без зонта, крепко сжимая в руке ручку рюкзака. Длинное серое пальто с поднятым горлом и неописуемый огненный бардак на голове. Карман чувствует, как разбухает пенис от одного только этого зрелища. Он прижимается к рулю и замирает, пропуская Кайла мимо своей машины и практически ощущая через стекло машины запах его мокрых волос. Картман высыпает желтоватое содержимое пакетика в бутылочку и встряхивает тремя резкими движениями. Порошок растворяется быстро, и Картман так же быстро набирает полный шприц, выпускает на всякий случай воздух и выскальзывает из машины, пряча шприц в рукаве широкой куртки. Другой рукой закидывает капюшон на голове и хватает спортивную сумку с заднего сидения. Закрывает машину и делает несколько широких шагов до подъезда, чтобы успеть схватить холодную ручку двери до того, как дверь захлопнется, схоронив за собой иудейской породы создание. Кайл медленно поднимается по лестнице, совершенно не подозревая, что пролётом ниже находится его самый страшный ночной кошмар, что этот самый кошмар хищно улыбается, переступая через две ступени и неминуемо сокращая расстояние между ними. Когда Кайл поворачивает ключ в двери и наконец оборачивается, чтобы поздороваться с кем-то из соседей, Картман делает ещё один шаг, раскрывает дверь и толкает Кайла внутрь. Кайл распахивает глаза так широко, что веки обдаёт пожаром, а внутри всё вспыхивает горячечным пламенем ужаса. Он мотает головой и пытается закричать, но широкая ладонь в потрепанной перчатке крепко зажимает его рот, а уже в следующее мгновение в шею втыкается тонкая иголка, выпускающая содержимое шприца практически безошибочно в вену. Разом обрушившаяся паника застилает чёрной плотной пеленой разум, а невозможность сделать вдох вместе с неизбежным действием анестезирующего препарата заставляет Кайла безвольно опустить голову на грудь и потерять равновесие. Больше он ничего не чувствует. Картман сгружает тело в комнате и плотно закрывает шторы. Свет ему не слишком понадобится, но всё же он берёт настольную лампу со стола, заваленного бумагами, и ставит ее на пол. Брошенная спортивная сумка в коридоре сиротливо косится на бок, и Картман вспоминает о ней, когда появляется необходимость зафиксировать спокойные пока что Кайловы конечности. Время действия препарата — максимально пятнадцать минут при таком непрофессиональном введении, и Картман радостно удивляется про себя, что это вообще сработало с его практически нулевыми знаниями в медицине. Помогла, как и всегда, исключительно разница в комплекции и тот несдерживаемый напор, что является неиссякаемым источником сил. Картман достаёт со дна сумки верёвку и вертит её в руке, затем снимает с себя куртку и бросает на кровать. Чёрная бесформенная тряпка, она гармонично сочетается с сероватым в полумраке бельем еврейской кровати. Только сейчас Картман обращает внимание на комнату Кайла — денег хватает только на однокомнатную студию в стиле IKEA, но это ни капли не удивляет. Кайл всегда был приверженцем минимального количества вещей в своей комнате, лишь только миновал переходный возраст, когда его стены покинули любимые постеры и нагромождения игрушек в углах. Со своими постерами и фотографиями Картман не собирался расставаться никогда. Он снова одёргивает себя — нет времени на изучение мебели в чужом доме. Эта квартира всё равно не принадлежит Кайлу, как принадлежит его комната в Южном парке, — эта съёмная, ненастоящая, не своя. И Кайл в этом чужом городе быть не должен, это не место для него, этот город должен стать ему отвратительным. Прочная верёвка крепко фиксирует руки у батареи — так, чтобы нежная кожа не соприкасалась с тёплым железом. Повезло, что в этом доме централизованное отопление, весьма редко встречающееся в Америке, хмыкает Картман. Ему вообще дьявольски везёт весь день. Главное, чтобы везенье не начало обрываться неожиданно, в самый неподходящий момент, как это бывает. Лишь после того, как ноги Кайла оказываются связанными в лодыжках, Картман понимает одну простую истину, которую, однако, в пылу восторга не замечал: Кайл по-прежнему в своем пальто, в ботинках и штанах. Воплотить желаемое будет не так просто, особенно, когда он очнется и начнёт активно сопротивляться. — Да, так не пойдет, — заключает Картман и с маниакальным удовольствием проводит рукой по паху и правой ноге Брофловски, обтянутой узкими чёрными брюками, — такие брюки носят только хорошие мальчики, Каел. А ты ни разу, мать твою, ни единого раза не такой. Перочинный немецкий нож справляется с этой проблемой за считанные секунды — вспарывает тонкую ткань деликатно и нежно рядом с ширинкой и до конца брючины, и Картману открывается прекрасный, невообразимый вид: молочно-бледная кожа Кайла, словно бы случайно покрытая светлыми мягкими волосками. Картман тратит несколько драгоценных секунд на то, что опускает голову и касается дрожащими губами этого сладкого желанного колена, о котором грезил несколько лет каждую ночь. Кайл на вкус кажется таким же, каким и представлялся: приторным, карамельным, сгущёночно-паточным с лёгкими оттенками миндаля. Это всего лишь нога, одёргивает себя Картман. Дальше — больше. Приходится повозиться с широким двойным поясом на чёртовых брюках, в конце концов, Картман заключает, что проще было изначально просто расстегнуть штаны и стянуть их вместе с ботинками с этих прекрасных ножек, но... время уже потрачено. Несколько настойчивых движений ножом, и даже ткань пояса не выдерживает и расходится на две части, что так легко остаются на полу по обе стороны от маленького тела. Ткань боксеров поддается беспрекословно, Картман сжимает белые трусы в руке уже спустя несколько секунд. Они пахнут стиральным порошком, Кайловой кожей и — специфически горчично. Картман сует их в свою сумку на самое дно, чтобы не потерялись, и с удовольствием замечает, что Кайл начал активно подавать признаки жизни: пространно мычать и морщить лоб в слабых попытках моргнуть. Если не пресечь его желание открыть рот прямо сейчас, то он, разумеется, начнёт вопить, как только сможет пошевелить языком. — Как бы мне хотелось поцеловать тебя в рот, Каел... — Картман вздыхает и достает носовой платок из кармана, скручивает его в руке в маленький неровный шарик и продвигается ближе, — но я знаю твою еврейскую натуру, ты ж ни за что не будешь лежать тихо и наслаждаться. Начнешь верещать как ведьма на костре Святой Инквизиции... Так что, Каел, придётся потерпеть. Я в него не сморкался, тебе повезло. Картман довольно хрюкает, раскрывая влажный рот Кайла, надавливая на челюсть и проталкивая платок туда — не слишком глубоко. — Не вздумай проглотить, жид пархатый, я ж тебя не откачаю... А мать твоя расстроится, если ты помрешь. Пока Кайл отрешенно водит головой, пытаясь открыть глаза и вслушаться в странные слова, которые звучат словно отовсюду сразу, Картман отрезает небольшой кусок веревки и обматывает вокруг кудрявой головы, прочно фиксируя импровизированный кляп в еврейском рту. — Вот так. Теперь хорошо. Просто прекрасно, я бы сказал. Жаль, я камеру не привез... Такие бы снимки получились. Я же неплохо фотографирую, как ты знаешь... Картман улыбается, осматривая свою работу. Он вполне удовлетворён результатом: Кайл полусидит на полу абсолютно голый снизу, прикрытый разве что полой пальто, на его тонких белых ногах чёрные изящные ботинки с закруглёнными мысами смотрятся невероятно красиво; руки, надёжно стиснутые в запястьях, прижаты к стене, и покрасневшие от холода красивые пальцы с выступающими косточками угрожающе кривятся на фоне темной стены под подоконником; рыжие пряди, беспорядочно раскинутые по лбу, слегка прикрывают тонкий кривоватый нос и совсем не прикрывают округлые сочные губы, такие красные от холода. — Ты думал, я не найду тебя, да?.. — Картман дурашливо качает головой и лезет проворно в сумку, чтобы достать из кармашка первый предмет из маминого арсенала — черные зажимы для сосков, соединённые аккуратной металлической цепочкой и, очевидно, совершенно новые, запакованные в прозрачную плёнку. Зип-застёжка подчиняется пальцам Картмана легко и сразу же, и Картман снимает наконец перчатки, чтобы в полной мере соприкасаться кожей с Кайлом, иметь полный гарантированный доступ ко всем его родинкам, волосинкам и шрамикам — например, тому великолепному узору, оставленному как результат вырезания аппендицита. — М-м-м... Мх... — Кайл сдавленно стонет, тщетно пытаясь вытолкнуть языком неприятную хлопковую тряпку изо рта. — Да брось. Это бесполезно. Не трать силы на это дерьмо, Брофловски. Ты же всегда был рационален, да? Так пойми уже, что ты — жертва, которая убегала, а я — наконец тебя отыскал. Вот и всё. Ни больше, ни меньше, Кайл. Никакой тебе запредельной философии или типа того. Вряд ли это случилось бы, останься ты в Южном парке, или, хотя бы... ну, пиши ты мне разок-другой в день свои тупые смс или что там сейчас пишут люди друг другу. Понимаешь?.. — Картман недовольно цокает языком, словно бы объясняя непонятливому ребёнку очевидные вещи, и Кайл замирает, потому что он наконец всё слышит. И всё понимает. Сознание угодливо возвращается, и речь жиртреста — не сбивающаяся, кристалльно выверенная и бьющая по нервным окончаниям и ушным перепонкам своей настоящестью, своей реальностью, своей близостью — звучит прямо в его голове. Это не сон, из которого его выдернет будильник. Это не алкогольное забытье, в котором мерещатся образы из прошлого, далёкого и туманного. Нет. Это Эрик Теодор Картман, и едва ли для Кайла когда-то существовал человек, который был бы более опасен. Картман обезопасил свои уши и разум от обманчиво-исцеляющего голоса Брофловски, лишил себя возможности «прозреть», растворяясь в блаженном вкушении этого сладкого голоса, который всегда обладал почти что магическим влиянием на окружающих. И на Картмана в первую очередь. Блядский Картман. Картман ползёт змеей ближе, задевая своими ботинками его пальто, пачкая его грязью далёкой парковки и песком улиц Южного парка, Картман проводит рукой по груди Кайла, спрятанной под тканью белой рубашки, — сукин ты хороший сын, Брофловски — и медленно зацепляет сначала правый сосок в тиски, а затем и левый, наслаждаясь приглушённым яростным всхлипом боли. Разумеется, Кайлу больно, ведь Картман не регулировал силу сдавливания, и маленькие еврейские соски немедленно захлёстывает оглушающей болью, словно он плеснул кипятка себе на грудь. — Что, Каел? Неприятно? Быть не может, — Картман трепетно, разве что не случайно касается большим пальцем сдавленных сосков по очереди, проводит едва-едва через тонкую ткань, вызывая всё новые волны боли во всей грудной клетке, — моя мать обожает подобные штучки. И её гости, поверь мне, тоже. Сто раз видел, как они просят именно это. Картман снова проводит поверх сосков ладонью, подцепляет мизинцем цепочку и слегка оттягивает на себя, глядя, как Кайл жмурится и морщит нос — терпя боль и, разумеется, смущение, когда чужая широкая рука задевает горящие адским пламенем изнутри соски снова и снова, играясь касается их одновременно мизинцем и большим пальцем и довольно хмыкает, замечая очередную складку морщинки на высоком лбу. — Пора по-настоящему наказать тебя, Каел, а то ты, возможно, думаешь, что я приехал к тебе в гости на чашечку чая. Нет, Кайл не думает об этом. Он думает, что дорога из ада на землю, должно быть, усыпана шипами и застелена колючей проволокой, и он ползёт по ней, раздирая голый живот, а за ним волочатся демоны, жадно облизывающие его ноги. Следующим своим действием Картман извлекает из сумки кожаную плеть с длинной твердой рукояткой и семью сплетёнными хвостами. Он видел, как применять подобное в действии. — Я знаю, как наказать тебя, Каел, — Картман снова опускается на колени и склоняется к маленькому ушку, прикрытому волосами, — и знаю, что наказание тебе понравится, Каел. Затем он выпрямляет спину и встаёт — угрожающе чёрным силуэтом на фоне белого потолка. Кайл смотрит на настольную лампу и отчего-то думает, что если бы её включили, было бы намного лучше. Было бы не так больно. Но Картман отодвигает её ногой подальше. Первый удар приходится на плечо и руку, и пальто скрадывает большую его часть, поэтому Кайл лишь удивлённо вздрагивает, когда слышит свист. Когда же свист повторяется, и неприкрытое пальто бедро опаляется резкой болью, Кайл громко стонет в блядский платок во рту и пытается вгрызться в него зубами. Он дёргает коленями, локтями, извивается червём на полу в панической попытке немедленно выпутаться, освободиться сию же секунду! Сердце заходится сорванным ритмом, ему не хватает кислорода, он корчится на полу и дёргает руки так, что перетянутые запястья моментально немеют, а затем начинают плавиться от боли, стучать в кончиках опухших пальцев и расходиться мурашками по бледным ладоням. Бесполезно. Бес. По. Лез. Но. Нужно успокоить сердце и дыхание. Кайл истерически вздымает грудь и плечи, силясь внушить себе необходимость успокоения, иначе инфаркта не избежать, но резкий щелчок в воздухе и последующая ноющая полоска на колене окончательно срывают все тумблеры. Кайл ревёт, заходится истерикой, дёргая уже онемевшими вконец руками, и подтягивает ноги к груди, чтобы нечаянно задеть коленом цепочку, соединяющую его соски холодным мостиком боли и завыть громко и затравленно, позволяя Картману садистски раздувать ноздри, впитывая запах еврейских слёз и отчаяния. — Хватит, — резко велит Картман и наносит ещё один удар по ноге, исполосованной четырнадцатью уродливыми и прекрасными Поллоковскими полосками, — прекрати. Свист в воздухе, и плеть снова оставляет семигрешный отпечаток на нежной покрытой мурашками коже. Картман чувствует возбуждение в той стадии, когда его уже невозможно скрывать или игнорировать. Он вытаскивает свой крупный торчащий мокрый член и наступает Кайлу на ногу ботинком. Пороть это мерзкое рыжее существо и дрочить ему на лицо одноврменно не так-то просто. Картман кусает себя за нижнюю губу, пытаясь не сбивать ритм левой руки и систематически сокрушать плетью чужую гордость правой рукой. — Жалкое... Мерзкое отродье... Тварь... Ненавижу... Ненавижу тебя... Кайл чувствует, как на него снова и снова проливают раскаленную смолу, как грязная твердая подошва впечатывает его слабую ногу в пол сильнее с каждой секундой, как ноют измученные сдавленные шарики сосков. Кайл чувствует, как медленно умирает от осознания собственной беспомощности и полного всевластия самого отвратительного человека, которого только могла породить вселенная. Картман быстро гоняет свой член в ладони, сжимая головку и доводя себя до исступления, до кругов перед глазами, до ощущения Кайловой подчинённости и невольного преклонения — насильственного, но оттого ещё более сладостного. — Ты дрянь, грязная еврейская дрянь, блядь, Брофловски... Блядь!.. Картман рывками спускает Кайлу на лицо, пачкая его лоб вязкой теплой спермой, пачкая подбородок и щёку, импульсно выплёскивая скопившийся гнев, и хлещет, порет по спине, по истерзанному красному бедру, задевает кожаными хвостами живот и пах слегка, и Кайл дёргается, как от ударов током, потому что всё тело его превращается в один-единственный оголённый нерв. — Что... Что, Каел... Думаешь, это все?.. Думаешь отделаться так просто?.. — сипло, полузадушенно шепчет Картман, падая тяжело рядом с ним и рывком перемещая полы пальто на еврейский живот, дабы резко перевернуть Кайла на бок и открыть вид на непорочные бледные ягодицы с едва заметными розовыми прыщиками. — Боже мой... — Картман восторженно сглатывает, чувствуя, как вторая, ещё более мощная волна возбуждения ползёт по его телу, поднимаясь с самого низа, — какой же ты... прекрасный, Каел... Невероятно... Ты навсегда заключил меня в своём великолепии... Это я, это я твой раб, Каел... Ты же знаешь... Я сделаю всё, Каел... Всё для тебя... Картман ложится сзади и припадает горячим жаждущим ртом к прохладной коже еврейской попки; целует каждый прыщик отдельно, обводит языком нежно и медленно, наслаждаясь этими крохотными изъянами на такой гладкой сметанной коже, разводит слегка ягодицы руками, заставляя Кайла изо всех сил напрячь мышцы, чтобы воспротивиться этому, и упрямо проходится языком между упругих солоноватых полушарий, согревает их ладонями и горячим вожделеющим дыханием. — Я... Я люблю тебя, я что угодно, Каел... Я убью за тебя, за каждый твой волосок, за каждый твой... прыщик, боже... Картман закрывает глаза и резко подтягивается выше, упираясь затылком в теплую батарею и поджимая ноги подобно Кайлу, чтобы упереться своими коленями в сзади, чтобы снова обхватить свой налитый член рукой и нервно разогнать его привычными движениями, ощущая каждую вену ладонью, чтобы другой рукой подтянуть к себе чертову спортивную сумку и судорожно отыскать маленький флакончик смазки — не дай бог Кайлу будет больно. Это ведь, в конце концов, первый секс, нельзя всё испортить. Колпачок не открывается, и Картман срывает его зубами, раздраженно швыряет в угол, и тот отскакивает от стены с гулким пластиковым звуком. С таким же звуком стучит Кайлово сердце, сжатое грудной клеткой и ставшей кандалами рубашкой. — Сейчас, сейчас... Чёрт, как же я хочу в тебя, Кайл... Быть внутри... Мой член сейчас лопнет, Каел, головка так пульсирует, чувствуешь?.. Это всё ты... Это всегда твоя вина, Брофловски... Картман тычется консульсивно головкой в позвоночник Кайла, в его бок, пока размазывает липкую субстанцию с отвратительным химозным запахом по своим пальцам, а затем — по нетерпеливому огромному члену, что нарывает и бьётся от каждого прикосновения к обнаженной нежной головке, доведённой до предела. — Вот сейчас... Вот так... Ещё немного... Как же тесно, боже, ты только мой... Каел... Ка-аел... Картман с силой вгоняет смазанный член до конца, и Кайл орёт в тряпку во весь голос, потому что ему кажется, что в нём что-то разрывающее, дикое, острое, инородное, неправильное, горячее, мерзкое. Кайл кричит, давясь насквозь скользкой от его слюней тряпкой, кашляет, задыхается и опускает голову, позволяя рвотному позыву вытолкнуть платок обратно к зубам. Картман хватает своей рукой пульсирующее красными полосами костлявое бедро еврея, его тазовую кость и с силой вжимает в свой мягкий живот, подаваясь бёдрами вперёд всё глубже и быстрее, толкаясь в невероятную мокрую узость, скользя внутри тесноты нежных стенок, выходя и входя снова на всю длину беспощадно толстым возбужденным пенисом, из которого беспрерывно сочится смазка. Кайл отдалённо чувствует шлепки чужих крупных взбухших яиц о свои ягодицы, чувствует, как Картман дрожащей рукой поправляет свой член, как ему неудобно в такой позе трахать его, и как он хрипит, продолжая вдалбливаться громко, хлипко и конвульсивно. До тех пор, пока анус Кайла не сжимается неожиданно и не стискивает фаллос, заставляя его рывками излиться внутрь под громкие частые стоны его хозяина. — Каел... Каел... Картман облизывает пересохшие губы и тащит Кайла за плечо ближе, вдыхает запах волос и шеи, нежно целует ушко и убаюкивающе трётся об него носом. Кайл чувствует только слюну, вперемешку с кровью заполнившую рот, и килограммы грязи внутри себя. Кайл чувствует себя бесполезным мешком, набитым ненужными человеческими органами. Кайл чувствует всё то же пластиковое биение своего сердца, и он не может определённо ответить себе на вопрос, настоящее оно у него или нет.