Горечь виски и сомнений

      «Поясница нещадно ноет»       Это первое, что понимает Чуя, медленно выплывая из тягучего беспокойного сна. Мысли вяло и неспешно кружат в сонном сознании, и парень все никак не может сфокусироваться хотя бы на одной — они юрко ускользают, перетекают, стоит ему лишь попытаться ухватится.       Вокруг царит чернильная липкая темнота. Накахара понимает это даже не раскрыв глаз, будто чувствует кожей.       Мелко и ритмично бьется в висках молоточек, а на кончике языка горчит какое-то гнетущее чувство безнадеги. Мафиози пока ещё не может понять, откуда взялось это тянущее ощущение в груди, но он уверен — стоит ему лишь открыть глаза, как все встанет на свои места. Но он не спешит поднять тяжёлые веки. Где-то на границе сознания бьется спасительная мысль: «поберегись»       Чуя не шевелится ещё где-то минуту, вслушиваясь в перестрелку дождевых капель за окном. Дискантом скулит ветер в ржавых оконных ставнях, врывается в комнату и разгоняет жар, что застыл на обнаженных плечах Накахары.       Только сейчас Чуя почувствовал на губах послевкусие выпитого алкоголя и чьих-то горячих прикосновений.       Он прекрасно знает, чьи губы так умело разбирают его баррикады из раза в раз, и лишь от этой мысли в груди что-то болезненно сжимается.       Парень перекатывается на спину, отчего тело отдаётся тянущей болью. Он неосознанно сводит мелко дрожащие колени и чувствует, как в груди разрастается комок липкой паники. Чуя уже не может этого остановить. Воспоминания вспыхивают в памяти яркими искрами, обжигая и ослепляя. С губ срывается тихое шипение и короткое надрывное ругательство:       — Черт, опять.       Это все так похоже на скомканный бред, злое похмелье с избытком адреналина, но Накахара понимает, что от правды не скрыться. Его тело до сих пор помнит все настойчивые прикосновения, от которых на коже остаются бордовые отметины. В паху тут же сладко тянет, стоит вспомнить требовательные толчки, заставляющие страстно прогибаться в пояснице и хрипло стонать имя мучителя.       Чертов Дазай Осаму... Хватает лишь одного его прикосновения, чтобы тело охватило томительным жаром, а разум трусливо уполз, затуманенный разгорающийся страстью.       Чуя уже не помнит, сколько раз он обещал себе, что вот этот раз точно последний. Он зарекается из раза в раз не поддаваться горячим рукам Осаму, но стоит только Дазаю проявить себя чуточку настойчивей, как парень уже разводит под ним колени, совершенно забыв обо всех обещаниях, данных себе. И это заставляет Накахару брезгливо морщить нос, корить себя за собственную слабость и бесстыдство. Отвращение к самому себе вязкой патокой течёт по гортани, мешая дышать. А Чуя и не пытается. Может, лучше просто задохнуться, чем жить, из раза в раз предавая самого себя...?       Стоп. Суицид — это прерогатива Дазая.       «Соберись, тряпка» — упрекает самого себя Накахара и сквозь зубы хрипло вдыхает. Он, игнорируя боль, переворачивается обратно на бок, и лишь секунду помедлив, с внутренним опасением открывает глаза.       Подушка рядом пуста. Чуя выдыхает — с облегчением или все же от разочарования — не важно. О присутствии ранее Дазая здесь свидетельствует лишь смятая на его половине простыня и наволочка.       Накахара от досады закусывает губу. Уйти, пока бывший мафиози ещё спит, увы, не выйдет.       Выбираться из кровати было мучительно тяжело. Стоило только ему отбросить одеяло, как обнаженной кожи коснулся холодный воздух, отчего мурашки закололи спину. Он быстро оглядел взглядом комнату, что тонула в какой-то мутной тьме, не смотря на то, что уже давно прогремел рассвет. Всему виной плотные бордовые шторы, которые не пропускали не единого луча света и лишь изредка колыхались под порывами упрямого холодного ветра.       Деревянные половицы жалобно скрипнули, как только Накахара встал. Стыдно и неприятно было расхаживать по комнате бывшего напарника полностью обнаженным, будто это был какой-то грех, проступок, непозволительная ошибка.       Чуя стянул со стула колючий шерстяной плед и накинул на плечи, прикрывая собственную наготу. Он обвёл взглядом темный пол в поисках собственной одежды, но найти удалось лишь нижнее белье, которое было услужливо сложено и покоилось на табурете у окна. Недалеко располагалась и шляпа. Она сиротливо лежала на тумбочке, а рядом, к большому удивлению парня, лежала его портупея и револьвер. Смело, однако. Неужели он настолько уверен, что Накахара им не воспользуется?       Чуе не составило труда понять, кто так бессовестно забрал его одежду. Хорошо, что хоть что-то оставил.       Надев нижнее белье, он уныло поплёлся к низкому тонконогому шкафу. Распахнув створки, он привычным движением выудил тонкую чёрную рубашку. Накахаре совсем не улыбается расхаживать по квартире бывшего напарника в трусах, а плед уж слишком жесткий и шершавый: парень чувствовал, как раздраженно зудит нежная кожа от трения с колючей тканью. Осаму от потери одной рубашки уж точно не обеднеет, да и знать будет, что не стоит похищать чужую одежду.       Рубашка приятно ластилась к коже, струилась по телу и лишь слегка прикрывала бесстыдную наготу бёдер. Застегнув пуговицы, он украдкой ткнулся носом в ворот, вдыхая приятный запах стирального порошка.       Шляпу Чуя предусмотрительно оставил на тумбочке. Она бы придавала его весьма пикантному образу лишней комичности, а этого парню уж точно не надо.       У выхода из комнаты он замер. До боли сжал кулаки и облизнул дрожащие губы. Волнение липкими пальцами обхватило вяло стучащее сердце, сознание завыло в похмельном миноре и услужливо стало подкидывать весьма заманчивую идею банально сбежать. Но Чуя упрямо тряхнул головой, сбросил с глаз лохматую челку и потянулся к ручке двери. Он не привык убегать, тем более от него.       Запах сбежавшего кофе витает по маленькой кухне, обставленной всякими вещами из разряда «это может пригодиться, если на нас нападут любители хлама».       В отличии от спальни, комната наполнена утренним светом: тонкий тюль стыдливо обрамляет большие окна, ничуть не препятствуя попаданию солнечных лучей.       Чуя ступает тихо, почти бесшумно, но Дазай слишком внимателен: он без труда услышал, как Накахара пробрался в комнату. Но Осаму не спешит оборачиваться. Ему хочется посмотреть, как тот поступит. Легкая ухмылка трогает губы шатена и он продолжает неспешно помешивать сахар в кофе. Звон чайной ложечки разбивает утреннюю тишину и вместе с тем действует на нервы и без того взвинченному Накахаре. Четкий ритмичный звон раздражает, царапает слух, словно незаточенный нож.       Парень сразу понял, что Дазай его заметил. Стоило только Чуе ступить на кухню, как плечи бывшего мафиози еле заметно дрогнули, выдавая его реакцию. И чем ближе Накахара подбирался, бесшумно ступая босыми ногами на холодный кафель, тем больше гнетущее опасение щекоталось в груди. Что задумал этот неудачливый суицидник? Не в силах больше терпеть издевательство со стороны Дазая, Чуя замер, сложил руки на груди и нарочито громко проговорил:       — И долго будешь ещё со мной играть?       Накахара поймал себя на мысли, что не до конца уверен, относятся эти слова к тому, что происходит сейчас или в целом описывает их отношения.       — И тебе доброе утро, — отзывается Дазай, поворачиваясь к раздраженному парню, — что-то ты рано... не выдохся?       Чуя злобно шипит и грозно сжимает кулаки, так, что коротко стриженые ногти впиваются в мягкую кожу ладоней.       — Симпатичная рубашка... Подозрительно похожа на мою, — лукаво мурлычет Дазай.       — Да, пришлось нацепить эту тряпку... Что только не сделаешь, чтобы разрушить планы одного фетишиста-извращенца, — огрызнулся в ответ Чуя.       Осаму прищурился и поставил на стол щербатую кружку. Он оглядел Накахару с ног до головы, уголки его губ чуть дрогнули, выдавая улыбку. От Чуи не укрывается призывный взгляд бывшего напарника, и он невольно замирает и сводит обнаженные ноги, стыдливо отдёргивая края рубашки. Становится неуютно, Накахаре кажется, что бывший мафиози буквально раздевает его глазами, забирается под одежду и бесстыдно ласкает кожу.       Жар обжигает щеки и Чуя, стремясь скрыть позорный румянец, встряхивает головой, отчего спутанные рыжие пряди спадают на лицо. Стараясь сохранить непринуждённую осанку и ровный шаг, Накахара направляется к столу. Он демонстративно вздергивает нос и злобно сверкает глазами, всем своим видом стремясь показать Осаму своё презрение.       Скрип деревянного стула оглушает. Гладкая лакированная поверхность мебели холодит обнаженные бедра. Чуя злится; Дазай видит, как гневно сверкают его глаза, как парень стискивает пальцы и что-то злобно бурчит сквозь зубы. Не удостоив Осаму и взглядом, он бесцеремонно тянется к полупустой упаковке “Golden Bat”, что сиротливо покоится перед ним на столе. На пачке как нельзя кстати лежит мутная светло-синяя зажигалка. Ничуть не колеблясь, Чуя выуживает сигарету и обхватывает фильтр губами; закуривает. Сейчас он как никогда рад, что Дазай курит ту же марку табака, что и он.       Тлеющая сигарета сжигает воздух в легких так же стремительно и беспощадно, как Дазай убивает в нем желание жить. Не важно, насколько долго Чуя будет смотреть на него: до сих пор, стоит только поймать хитрый прищур раскосых глаз, как его сердце совершает дикий кульбит, словно он — главный герой в дешевом бульварном романе. Но знает ли Осаму об этом? Догадывается ли Дазай об истинных чувствах мафиози, когда ловит губами его стоны? Или он уверен, что это всего лишь глупая привычка и блажь молодого тела?       — Что будешь на завтрак? — задаёт неожиданный вопрос Дазай.       Чуя поднимает глаза и скользит по Осаму пренебрежительным взглядом. Дазай все так же лукаво улыбается, лишь подозрительный блеск в глазах выдаёт смену его настроения. Табачный дым щекочет нос, от чего Накахара морщится. Он проводит языком по обветренным губам и молчит. Ощущения абсолютной неправильности ситуации не позволяет мафиози поддаться буднично-спокойному состоянию бывшего напарника. Он залип на границе тревог и постельных баталий, которые за последние два месяца стали для него чём-то привычным. Но это ничуть не отменяло того факта, что все происходящее было неправильным, запретным.       Чуя ненавидит Дазая до боли в висках и одновременно безумно хочет его: каждый взмах ресниц, движение его тела, грубые прикосновения и тихий шёпот вызывают у парня неведомую ранее эйфорию. И Накахара стал замечать, что все чаще необузданная страсть затмевает спасительную ненависть. И это пугает его.       — Налей мне виски, — бесцеремонно требует Чуя.       — Но сейчас восемь утра, — подмечает Дазай.       Накахара вскидывает голову и прожигает злобным взглядом бывшего напарника. Мало того, что эта сволочь является виновником его душевной неуравновешенности, так ещё и напиться толком не дает!       — Хорошо, кинь туда хлопьев! — раздраженно шипит он, сбрасывая с истлевшей сигареты пепел.       Дазай лишь ухмыляется и не спешит выполнять просьбу взвинченного рыжего парня, но воспринимает это вполне серьёзно. В несколько быстрых шагов сокращает расстояние между собой и взмыленным мафиози. Чуя невольно вздрагивает, когда Осаму приближается и, опираясь на спинку стула, нависает над опешившим парнем.       Накахара застыл. Близость Дазая смутила, взбудоражила кровь. Осаму не глядя вырывает окурок из ослабевших пальцев парня и небрежно тушит его о жестяную банку.       Взгляд Дазая совершенно непонятен ему. Горячие дыхание бывшего мафиози касается губ Накахары, заставляет кровь прилить к щекам. Сердце парня трепыхается испуганной птицей. Чуя совершенно не понимает, почему вдруг настроение Дазая так резко изменилось. Да и его собственная злость быстро сошла на нет; он стушевался, стоило только Осаму разбить границы его личного пространства.       Он смотрит так, что колкие мурашки поневоле кусают затылок. Нависает, вытесняет весь посторонний мир, захватает каждую юркую мысль в рыжеволосой голове. И кажется, что уже не пошевелиться, не вздохнуть, не произнести и слова... невозможно даже думать. Лишь меж рёбер паника сочится — терпко-кислая, как вишневый пунш.       — И с каких пор ты пьёшь виски вместо завтрака?       Накахара не сдерживает надрывного смешка. Дазай щурится, ресницы его чуть заметно дрожат. Он все ждёт того самого ответа, но Чуя не спешит; словно испытывает выдержку парня. Он растворяется в молчании, чувствуя, как тишина оглушающее бьет по вискам. Все нервы наружу, обнажены, оголены, словно электрические провода. Коснёшься — и вспыхнет.       Чуя проводит кончиком влажного языка по шершавой губе, с томительным удовольствием подмечая, как после этого жеста темнеют глаза Дазая. Ему нравится чувствовать секундное господство над бывшим напарником.       Он уже все для себя решил и прекрасно осознает, что стоит ему произнести ту горькую правду, как лидерство вновь перейдёт к Осаму. Поэтому он наслаждается этим моментом, смакует каждую секунду своей власти, нарочно тянет и подпитывает удушливую тишину. В какой-то момент Накахара замечает, как Дазай поджимает губы и пропускает нервный вздох. Чуя понимает — сейчас рванет, нельзя больше тянуть. И он решается.       — С того самого момента как ты ушёл.       Накахаре на секунду показалось, что Дазай не услышал: выражение его лица не изменилось, осталось все таким же непринужденно-нахальным... только дыханье вдруг почему-то сбилось, стало надрывным, частым. Зрачки его испуганно дрогнули, сузились; ресницы затрепетали. Он протянул руку, мягко очертил костяшкой указательного пальца скулу Накахары       — Наверное, я должен извиниться? — неожиданно шепчет Дазай и выдыхает в его губы, подается вперёд и тянется за поцелуем.       Чую словно ударяют под дых. Он вздрагивает, яростно вскидывает голову и тут же останавливает шатена обиженным толчком в грудь.       — Мудак... — рычит отрезвленный парень, — ничего мне от тебя не надо, ясно?! Терпеть тебя не могу!       Дазай лишь слегка отпрянул, брови дрогнули в удивление и он смерил Накахару долгим гнетущем взглядом. В один момент парень даже подметил, что его забавит выражение лица Осаму. Чуя не то, что бы его удивил — слишком уж часто рыжеволосый мафиози агрессивно отзывался о шатене — но своими словами он определённо задел что-то внутри у бывшего соплеменника.       — Да-а-а, уверен? — Дазай быстро освободился от оцепенения и принял вызов, невольно брошенный Чуей, — Давай проверим...       Парень не успевает возмутиться. Осаму вновь сокращает короткое расстояние между ними и теперь, уже не медля, ловит дрожащие губы рыжеволосого мафиози. Чуя предпринимает попытку вырваться, но Дазай умело пресекает его сопротивление: прикусывает нижнюю губу и тут же проводит кончиком языка по нежной коже. Накахара жмурит глаза и чувствует, как слабеют руки и туманится сознание. Бывший мафиози умело пользуется этим: настойчиво углубляет поцелуй, захватывать его язык. Чуя и сам не понимает, в какой момент принимает игру и отвечает требовательным губам Дазая.       Осаму тем временем ещё больше смелеет. Его рука скользнула по щеке, а затем и по тонкой бледной шее. Он мягко провёл кончиками пальцев за ухом и зарылся в растрёпанные рыжие пряди, помассировал затылок.       Воздух предательски кончался. Дазай с тихим досадным выдохом оторвался от желанных губ и, не давая парню опомниться, скользнул кончиком языка по нервно бьющейся на шее жилке. Чуя невольно откинул назад голову, подставляя уязвимую шею умелым губам. Ловкими пальцами Осаму расстегнул верхние пуговицы рубашки и тут же провёл языком по впадинке. Накахара не смог сдержать хриплый стон, когда Дазай чуть прикусил тонкую кожу на ключицах.       Чуя плавился от обжигающих прикосновений бывшего напарника; кровь словно стала жидким пламенем. Парень совершенно не осознавал происходящего вокруг. Он даже не смог уловить момент, когда Осаму лишил его рубашки.       Накахара бесстыдно выгибался и стонал, призывно подставляя плоский живот под нежные поцелуи бывшего мафиози. А тот лишь млел, наслаждался, прокладывая влажным языком дорожки по дрожащему животу и касался губами ямочек около тазобедренных косточек. Ему нравилось чувствовать жар кожи под пальцами, нравилось сжимать худые бедра своего рыжего мальчишки и слушать, как тот жалобно и просяще стонет.       Томительная дрожь охватила каждую клеточку разгоряченного тела, когда Дазай бесцеремонно развёл дрожащие колени своего любовника и запечатал короткий поцелуй на внутренней стороне бедра. Чуя прогнулся в пояснице, засипел и впился тонкими пальцами в крепкие плечи Осаму. Дазай пощекотал пальцами заднюю часть бедра и обдал горячим дыханием тонкую кожу, а затем вновь пустил дорожку влажных поцелуев по самым чувствительным местам.       А Чуя... ему казалось, что он медленно умирает. Горит заживо, задыхается от сладкой тянущей боли, впитывает каждое прикосновение. И впервые ни единой мысли о сопротивлении не проскользнуло в туманном сознании. Все потому, что Дазай касался так, как никогда ранее. Нежно, трепетно, с осторожностью и небывалой уступчивостью. Будто извинялся, зализывал царапины и синяки собственного авторства. И эта непривычная нежность заставляла несчастную душу Накахары рваться на части.       — Даза-а-ай, — сбивчиво простонал парень, не в силах сдерживать рвущийся наружу голос.       Осаму поднялся, демонстративно обвёл языком влажные губы. Глаза его были затуманены лёгкой дымкой страсти, а разгоряченные щеки горели алым румянцем       — А говорил, что терпеть не можешь... — прошептал Дазай, склонясь над губами парня.       — Не могу.... не могу... терпеть, — зашептал в ответ Чуя и обвил руками шею, подаваясь навстречу и наконец поднимаясь со злосчастного стула.       Дазай воспринял этот жест верно. Подхватил еле стоящего на ногах парня под бедра и усадил на несчастный кухонный стол, а затем, коснулся мягким поцелуем носа, уголка губ, скулы, подбородка.       Накахара и вправду больше не мог. Не мог оторваться от темных глаз бывшего напарника, не мог перестать ловить каждый его вздох губами. Их дыхания сцепились, смешались, закрутились в спираль и казалось, теперь они дышат лишь друг другом.       Крик рвался в дрожащей гортани, но Накахара не мог произнести и слова. Его пугала и одновременно возбуждала непривычная нежность Дазая. Сознание требовало привычного сценария: он победит его, бросит на лопатки, оскалиться. Чуя даже позволит прозвать себя истеричкой, стервозной отчаянной дрянью... Он готов на все, лишь бы Осаму не смотрел так, будто рыжеволосый парнишка и вправду ему нужен. Накахара боялся этой ложной надежды. Он ведь знал, что Дазай вновь уйдёт... а во второй раз Чуя уже не сможет это пережить.       Но предательское сердце доверчиво трепетало, млело и жалобно скулило, отзываясь на бережность и ласковость Осаму. А вдруг в этот раз он его не оставит...?       И как бы разум отчаянно не сопротивлялся, он безбожно проиграл эту битву...       — Дазай, прошу...!       — Как скажешь.        Горячее хриплое дыхание обожгло низ живота. Требовательные руки очертили поясницу, Осаму играючи пересчитал пальцами позвонки. Чуя потянулся навстречу, коснулся влажным поцелуем губ и скользнул руками ниже — пряжка ремня на джинсах Дазая многозначительно лязгнула.       Впервые Накахара не сомневается. Сейчас единственное, что жаждет его душа и тело — это горячая и несвойственная для их убийственного дуэта нежность. А виски и сомнения подождут.