Соперница

Каждый человек, рано или поздно, думает о том, что после тех эмоций, которые он пережил в определенный момент жизни, он не сможет почувствовать что-то ещё более сильное. В тот момент, когда происходит что-то действительно важное, меняющее сознание или просто сводящее с ума, многие думают о том, насколько эти эмоции сильны, вплоть до их физического ощущения. Такие эмоции можно визуализировать, понюхать, попробовать на вкус. Такие эмоции можно выписать на лист бумаги, спеть или станцевать. Именно про них снимаются множество фильмов. Это испытывал и Паша, пока стоял, по обыкновению, прижатый к стене Юрой. Губы Музыченко прильнули к Пашиным губам очень настойчиво и резко, почти неумело. Было такое ощущение, словно до Паши Юра не целовал никого и никогда, хотя это не было правдой даже близко. Буквально сутки назад эти губы целовали лучшую подругу Личадеева, которая, кстати, его любила. Интересно, их поцелуй был таким же скомканным и неуверенным? Паша очень в этом сомневался. Но сейчас, в данный момент, это было действительно не важно. Паша понял это сразу же, как почувствовал горьковатый вкус Юриных губ, которые почти не шевелились и не раскрывались. Так они и стояли: Музыченко убрал свои руки с щёк Паши, так что оба они сейчас стояли чуть ли не по стойке «смирно». И даже в этом Личадеев умудрялся найти что-то особенное, принадлежащее только им двоим. Паша всегда находил в Юре что-то исключительное, выделял каждую мелочь, которая касалась его. Что бы Юра ни сделал или ни натворил, у него всегда был самый преданный и всепрощающий адвокат, который был готов защищать его даже после самых идиотских и необдуманных поступков. Защищать не перед всеми, а в собственной голове, но кому вообще это важно? Паша не знал, сколько они стояли в одной позе, почти не касаясь друг друга телами, но прижимаясь губами, зато Паша точно знал, что Юрино дыхание учащено, он чувствовал его на своём лице. Оно обжигало кожу и наэлектризовывало всё пространство вокруг них. Личадеев не смел шевелиться, соблюдая негласный приказ Юры, пока сам Музыченко немного не оттаял и не положил свои руки ему на бёдра. Интересно, скольким людям в день вообще кладут руки на бёдра? Наверное, это число превышает тысячи тысяч. Неужели каждый человек, которому положили руки на бёдра прямо сейчас, испытывает то же самое, что Паша? Точно нет, потому что тогда Земля давно бы уже взорвалась от переизбытка возбуждения, смущения и волнения на один квадратный метр. Именно это движение позволило Паше, по его собственным убеждениям, сделать что-то в ответ, поэтому он, так же не поднимая рук, двинулся немного вперёд на Юру и раскрыл свои губы, проведя при этом языком по нижней губе Музыченко и моментально об этом пожалев: Юра вздрогнул, а затем, опешив лишь на мгновение, резко оторвал Пашу от себя, взяв его за плечи. Как вообще возможно быть настолько красивым? Синие волосы Музыченко слегка взъерошились, карие глаза казались просто огромными, ещё больше, чем обычно, дыхание учащено, взгляд разфокусирован. Это мгновение казалось Паше одновременно самым долгим и самым коротким за всё время его существования. Он, сам того не осознавая, ждал вердикт. Музыченко тряхнул головой и сжал плечи Паши, а потом отпустил его и отступил на шаг, осматривая его, наклонив голову немного набок. Внезапно для самого себя, Личадеев заговорил первым. — Продолжаешь экспериментировать? — Смешно. — Юра опустил голову, улыбнулся и развернулся к Паше спиной, пройдя чуть дальше, в комнату, и остановившись у книжного шкафа. — Я не смеюсь, — Паша пожал плечами и присел на свою кровать. — Только не ломай мой шкаф, он мне дорог. — Я куплю тебе новый стол. Паша заткнулся, потому что ему нужно было переварить эту фразу. Он готов был смаковать её у себя в голове, повторяя её сто тысяч раз подряд Юриным голосом. Значило ли это, что Юра планировал побывать в этой комнате ещё раз? Было ли это намёком на то, что это не последний их контакт, что у Паши есть какие-то шансы? Скорее всего, зная Юру, он не придал этим словам никакого значения, возможно, он просто пообещал Паше купить ему стол, который он сломал. Да нет, фигня какая-то. Кто вообще может вести себя настолько просто в такой сложной ситуации? Почему именно этот человек заинтересовал Пашу так, что, спустя много лет со дня знакомства, Личадеев сидел сейчас на своей кровати, испытывая всё это? — Видимо, я дружу только с теми, кто любит крушить и ломать. — Паша сказал это почти специально, намекая на Риту и инцидент с байком. Она сломала его до или после того, как он уложил её на лопатки? Неужели не понравилось? Да, это было злобно. И Паша не мог отрицать того факта, что он бесконечно зол и разочарован. — Если ты это называешь дружбой, тогда да. — Это было сказано слишком размыто. Это — это что? Их поцелуй? Секс с Ритой? Чувства Риты к Паше? Блять, когда они просто возьмут и поговорят как взрослые люди, а не как ёбаные школьники? Ах, точно. Паша улыбнулся собственным мыслям и, почти напрямую, спросил: — Это — это что? — Он смотрел на Юру, который продолжал залипать в книжную полку. Он проводил руками по некоторым старым книгам, которые принадлежали матери Паши, матери Юры, а ещё раньше — матерям их матерей. — Я помню эти книги. — Это — это что? — Паша пропустил сказанное мимо ушей, хотя слова тронули его до глубины души. — Что было с твоей рукой? — После того, как ты ударил меня по носу, я забрался в ванную и принял решение покончить с собой. Передумал почти сразу, но хуйню сделать успел. — О. — Юра посмотрел на Пашу через плечо, — друзья не целуются в губы. Значит, прямо сейчас его волновало именно это. Паше стало немного стыдно перед Ритой, было ощущение того, словно он просто украл то, что принадлежало ей, хотя все трое знали, что это было не так. Из всех троих принадлежал лишь один человек. И это был сам Личадеев, который давно уже отдал всё, что у него есть, вместе со своими телом и душой, Юре. Знал ли об этом Музыченко? Знал ли он о том, во что ввязывается? — Да. Друзья в губы не целуются. Хотя, это как ещё посмотреть. Девчонки часто целуются в губы, парни и девушки тоже, даже если просто дружат. — Какую же хуйню Паша нёс. — Иногда даже родственники целуются в губы и никто не придаёт этому особенное значение. Один раз мы с отцом напились вместе на кухне, и он начал распевать мне серенады о том, как он меня любит, схватил меня за голову и смачно чмокнул. Думаю, целился он в щёку, но получилось по… Договорить Личадеев не смог, потому что Юра подошёл к его кровати, наклонился над сидящим на ней Пашей и снова поцеловал его, взяв за подбородок. Этот поцелуй был совсем не похож на первый. Музыченко раскрыл свои губы и скользнул языком Паше в рот, но, почти сразу же, передумал и напоследок прикусил ему нижнюю губу, отпустил его подбородок и выпрямился. — Ты именно так целовался со своим отцом? — Нет. Так не целовался. — Паше хотелось выбежать из комнаты, заморозив перед этим Юру, как Пайпер из Зачарованных замораживала обычных людей или демонов, побежать в ванную, немного покричать, повизжать, похлопать в ладоши, быстренько подрочить, умыться и вернуться. Как жаль, что всё происходящее нельзя было поставить на паузу. Тогда у Паши было бы достаточно времени на то, чтобы он мог как следует обдумать свои ответы. — Но подружки и так целуются. — А ещё пидоры, — Юра снова повернулся к Паше спиной и вернулся к книжной полке. — Я не пидор, — на автомате проговорил Паша. — А что, просто гей? — Юра прыснул, явно издеваясь над современным ЛГБТ-сообществом. — Нет. — Снова проговорил Паша. Было ли уместно признаться в любви прямо сейчас? «Нет, Юра, я не гей. Просто всю жизнь люблю тебя.» — Я никто. Прозвучало это более, чем унизительно. — Это ты не вешаешь ярлыков или просто настолько не уверен в себе? — Юра выдохнул, опустил голову и снова улыбнулся, уже по-доброму. Видимо, детский Пашин лепет забавлял его. — Ни то, ни другое. У меня никогда никого не было. И… Мне никто никогда не нравился, кроме… — Не продолжай. — Юра пошёл на попятную. Паша его понимал и не расстраивался. Наверное, Музыченко уже сто раз обо всём пожалел, а не уходит, потому что… А почему он не уходит? Не клеится. Если бы Юра хотел, он давно уже ушёл бы, разбив перед этим Паше лицо и пригрозив смертью за любые слова, касающиеся событий сегодняшнего вечера. — Я не готов слышать то, что ты, возможно, хочешь сказать. — На самом деле, я сам не готов. Я просто не могу сказать тебе ни то, что хотел бы сам, ни то, что ты, возможно, хотел бы услышать. — А что, по-твоему, я хотел бы услышать? — Юра взял в руки одну из книжек и открыл её. На полях были смазанные рисунки, которые явно были старше самого Паши. — Твоя мама тоже очень хорошо рисовала, я помню это. Тоже. — Она до сих пор хорошо рисует, она не умерла, у неё всё в порядке, она просто уехала от придурка-отца, и я её прекрасно понимаю. — Почему ты не уехал с ней? — Паша пожал плечами. — Просто не хотел менять школу и район. Для таких, как я, это гораздо хуже, чем пьянства отца и разлука с любимой мамой. Это был первый раз, когда Личадеев понял: Музыченко был одной из причин того, почему Паша до сих пор был здесь. Он никогда не признавал этого и никогда толком не думал об этом, а сейчас вдруг резко взял и понял. Возможно, эти мысли пришли к нему только из-за силы ощущений, которые сейчас испытывал Личадеев, но одно он знал точно: уже многие годы Паша жил моментами, когда он мог увидеть Юру в коридоре школы, рядом с Ритой или в актовом зале, пока тот играл на скрипке так просто и лаконично, что Паша тотчас был готов создать целую секту, культом которой стали бы Юра и его руки, держащие скрипку и смычок. И адептов у этого движения было бы, точно, очень и очень много. — Скучаешь по ней? — Очень. — Паша вздохнул. — Мы очень часто созваниваемся и почти все праздники я провожу там, в Москве. Когда буду поступать, буду рассматривать и петербургские вузы и московские. — Да? — Юра снова обернулся на Пашу. — Да. И что это сейчас было? Окей, как можно быть одновременно настолько простым и настолько чертовски сложным человеком? В Музыченко умещались все качества всех людей мира? — А я даже примерно не представляю, в какой вуз буду поступать. — Юра нахмурился. Паше нравилась каждая секунда происходящего. Паша обожал каждый момент, каждый жест и каждое слово, Паша любил всё, что сейчас происходило. Почему нельзя остаться в этой комнате навсегда, лишиться всех физиологических и духовных потребностей и говорить вот так, ни о чём, вечно? Не нужны поцелуи и прикосновения, не нужны никакие признания. Он готов был променять всё, что у него было, есть и будет лишь на то, чтобы переживать эти моменты снова и снова. Юра и Паша. Паша и Юра. Разговор про вузы, про родителей, книги и стол. Никаких объяснений, никаких нервов, ничего. Просто беседа двух людей, самая обычная, но до безумия уютная. Очень давно, до сегодняшнего дня, Юра не позволял Паше насладиться элементарным разговором с ним. Да Паша и не просил. Была ли проблема в том, что он действительно никогда не пытался восстановить их дружбу? Не пытался заговорить, написать или хотя бы посмотреть нормально в сторону Юры? А что, если из-за невозможности дружить, Паша выдумал всю эту любовь и влечение? Паша нахмурился точно так же, как Юра, но по другой причине. Нет, он точно ничего не выдумал. Потому что никогда ещё Личадеев не испытывал того, что испытал, когда Юра его поцеловал. — А я думал, что ты придуряешься, когда выпадаешь. — Юра засмеялся. — Ты же не аутист, да? — Он приподнял бровь. — Очень смешно. Ну да, десять лет назад я аутистом не был, а потом заразился от какого-то пидора. — Я не смеюсь. — Нет, он точно смеётся. Зачем тогда он передразнивает Пашу? Хотелось улыбаться, это Паша и делал. — И не хотел тебя обидеть. Ты просто перестал меня слушать, и я поинтересовался. — Просто слишком много всего произошло со мной за последние сутки. Не уверен, что со времён развода родителей со мной вообще происходило так много вещей. — За последние сутки. — Юра отозвался эхом. — Да, за последние сутки. Я испытал всё и сразу, Юр. — Как же Паша любил произносить его имя. Раньше он делал это крайне редко, потому что давно уже потерял право звать его по имени. А теперь сам Музыченко вручил ему это право обратно. Надолго ли? — И страх, и осознание, и боль и… счастье. Юра шумно выдохнул и поставил книжку на место. — Я действительно не готов говорить об этом. — А я и не прошу. — Я не знаю, что делать, Паш. Как всё это разруливать, я не знаю, что думать обо всём этом, не знаю даже, что чувствую. Должен ли я извиниться? — За что? — Паша выпрямился, сложив руки на коленях и сцепив их в замок. — За себя. За Риту, за то, что произошло… — Если ты жалеешь об этом — извинись. Но точно не передо мной. Паше вдруг стало очень тоскливо и больно. Весь свет и радость от их разговора словно высосали. Подумав ещё немного, Паша добавил: — Вот об этом я точно не готов говорить сейчас. — А о чём готов? — О том, о чём не готов говорить ты. Да, они определённо были просто ёбаными школьниками. — Это значит, что мы с тобой зашли в тупик. — Юра вынес сегодняшнему дню очевидный приговор. — Нет, это значит, что нам всем нужно время. Всем троим, а не только нам с тобой. Я готов подождать. Я ждал несколько лет, подожду ещё. Юра замер прямо на моменте того, как закрывал стеклянную дверцу книжной полки, а Паша пытался понять, откуда вдруг в нём взялось столько смелости на такие громкие слова? Он чувствовал себя животным, которого загнали в угол, после чего пришлось нападать. Но это не было поединком, это, впервые за много лет, было просто разговором. — Несколько лет. — Он снова повторил за Пашей, не в силах, по Личадеевскому мнению, понять силу этих слов. Как будто в подтверждение своим словам, Юра обратил внимание на полку ниже книжной, на которой скотчем был приклеен рисунок жирафа. У него было отвратительное тело и отличная жирафья голова. Они рисовали это вместе, тогда Паша пытался научить Юру рисовать. Из этой затеи так и не вышло ничего хорошего, а рисунок сохранился. — О. — Словарный запас Музыченко иногда поражал. Он аккуратно оторвал скотч от стены, чтобы взять рисунок в руки и рассмотреть его лучше. Желудок Паши сделал сальто. Он что, помнил? — Я помню этот день. — Блять, он реально умеет читать мысли. — Мы сидели здесь, на старом коврике, и ты пытался научить меня рисовать, но учитель из тебя был хуёвый, ученик из меня — ещё хуже, так что в итоге ты не выдержал и дорисовал несчастному животному хотя бы голову. Личадеев улыбнулся и покачал головой. — Не так уж ты был плох. — Он встал с кровати и подошёл к Юре, чтобы взглянуть на рисунок. — А, нет, это пиздец. Оба засмеялись, а Паша в миллионный раз задался вопросом, каким образом им вообще удаётся лавировать между серьёзной темой и детскими воспоминаниями так просто? — Зато, ты писал хорошие стихи. Кто на что горазд. — Я до сих пор пишу хорошие стихи. Паша почувствовал острейшую необходимость увидеть каждый стих, который написал Юра за все эти годы. Он хотел изучить каждое слово, каждую букву, хотел понять его мысли, хотел впитать, как губка, всё, что Юра пытался донести на листе бумаги. Или в заметках на айфоне? — Ты по-прежнему пишешь на бумаге? — Да. — Господи. — У меня даже блокнот похож на твой, только цвет другой. Божечки. — Поступай в РГИСИ. Ну правда, не еби себе мозги. Все знают, что ты думаешь об этом вузе. Я тоже знаю. — Паша скакал с темы на тему, но всё, что он говорил, он хотел сказать уже слишком давно. — То же самое я могу сказать и тебе. Паша удивился. — И что мне там делать? — Сам знаешь, что. — Нет, это точно не для меня. — Не пизди хотя бы самому себе, Пашенька. Могу поспорить, что найду в твоём компе сотню Гугл-запросов про этот вуз. Паша покраснел. Как, просто каким образом Юра знал об этом? — Просто спрошу. Ты, случайно, не читаешь чужие мысли? — Твои — точно нет. Этими словами Юра только что признался Паше, что не знает, что происходит у того в голове. Но хотел ли он узнать? — А хотел бы? — Паша осмелился на вопрос, а потом, как после поцелуя, пожалел об этом. Юра напрягся, сжал рисунок в своей руке и, посмотрев Паше в глаза, пожал плечами, разводя руки в стороны. — Мне пора идти. — Слова больно ударили Пашу под дых, поэтому осмелел он окончательно. — Зачем ты пришёл? — Паша двинулся вперёд, на Юру, который был уже в дверях. В ответ он услышал лишь молчание и то, как хлопнула входная дверь Пашиной квартиры.

***

Юра хлопнул дверью совершенно случайно, и делал он это уже не в первый раз. За столько лет, думал он, можно было хотя бы попытаться починить эту ёбаную дверь. Хотя, зачем это делать, если три человека — Личадеев, его отец и Рита, которые бывали в этой квартире, уже привыкли к тому, что её нужно придерживать? Ни отец, ни Рита, ни даже эта дверь не были готовы к тому, что Юра когда-нибудь снова окажется в этой квартире и в сотый раз подпрыгнет, когда прогремит уже забытый звук захлопнутой входной двери. Юра, наверное, тоже не был к этому готов. Юра, наверное, вообще съехал с катушек, и привычный, но забытый грохот двери был тому подтверждением. Удивительно, насколько хорошо Юра помнил квартиру Личадеевых и то, насколько хорошо (или, наоборот, плохо?) она сохранилась с тех пор, как маленький Юра проводил здесь многие дни и ночи. Те же обои в коридоре, та же деревянная облупленная кухонная дверь, тот же книжный Пашин шкаф. Воспоминания так и рвались наружу, но Юра пытался сдерживать их, потому что сейчас они были просто неуместны. Дружба с Пашей давно уже прошла и канула в лету, точно так же, как брак его родителей. Невольно Юра подумал о том, что Паша со временем теряет всё, что ему дорого. И если брак родителей спасти он не мог, то дружбу с Юрой вполне себе мог, но это уже совсем другая история. А теперь он потерял ещё и Риту, и чёрт его знает, кто в этом виноват. Музыченко стоял в подъезде, спиной к этой двери, и не знал, что дальше делать. Он реально не знал, потому что даже не мог сделать шаг, при чём ни назад, ни вперёд. Когда его жизнь успела пойти по пизде и почему он настолько безответственно проебал этот момент? «С такими темпами торможения и с таким количеством мыслей я и сам скоро превращусь в Личадеева.» — Так думал Юра, принявший, всё-таки, решение покинуть этот злосчастный подъезд и пойти собирать останки от его любимого байка, зайдя перед этим домой и положив спизженный рисунок в свой стол. Спизженный, одолженный или подаренный? Юра вышел на улицу и машинально обернулся на Пашины окна, поблагодарив его за то, что он не провожал его взглядом. Блять, да это даже звучит по-пидорски. Отогнать мысли совсем не получалось, и Юра непроизвольно вспоминал их недавний диалог, в котором Личадеев пытался признаться ему в любви, а потом, будучи осаженным, сказал о том, что ждёт уже несколько лет и подождёт ещё. Чего он там собирался ждать? И почему Юра не спросил это в лоб, как он сделал бы это обычно, с любым человеком любого пола, даже если бы это была девчонка, которая ему нравится? На самом деле, ответ лежал на поверхности, но Музыченко всеми силами игнорировал его. На самом деле, Юра просто не хотел слышать ответ из уст Личадеева, и не потому, что он не хотел бы знать этот самый ответ. Если бы Личадеев ответил ему на вопрос, Юре пришлось бы, в самой жёсткой форме, объяснить Паше, что то, чего он ждёт, никогда не произойдёт. Даже если бы это было неправдой. Даже если бы это уже происходило. Отсюда можно сделать такой вывод: Музыченко не хотел объяснять Личадееву что-то подобное в жёсткой форме. Он вообще не хотел объяснять Личадееву что-то подобное. И этот факт пугал его просто до усрачки. Юра не был трусом, это мог сказать каждый человек, который его знал. Его действительно легко можно было взять на понт, подстрекнув его таким образом почти на любое действие. Юра никогда не стеснялся этого, даже гордился, потому что думал, что таким образом он показывает не только свою дурость, но и смелость и то, что на него можно положиться. Людей, которые могли на него положиться, было довольно мало, и момент, когда Личадеев оказался в этом списке, Юра тоже умудрился проебать. «Юра, мы всё проебали.» Музыченко посыпался сам со своей шутки, и это больше походило на него, чем то, что рядом с Пашей Юра действительно боялся. Признаться себе в этом, как ни странно, было довольно легко. Признаться себе в том, что случилось это ещё на той вписке, которая стала причиной синевы его волос и голубизны его мыслей, было гораздо сложнее. Юра нашёл в кармане забытую Ритой пачку сигарет и покрутил её в руках, рассматривая. Вот это он, конечно, конкретно попал. Он так давно хотел переспать с Ритой, миллион раз дрочил на это и построил, как минимум, двадцать планов по достижению своей цели. Откуда он вообще мог знать, что она влюблена в Личадеева? Кто вообще, в здравом уме, может влюбиться в Личадеева? От этой мысли Юру дёрнуло. Сам он, конечно, был пиздец каким адекватным. Откуда ему было знать, что втроём они образуют настолько ебанутый любовный треугольник, каждое из звеньев которого, в итоге, окажется в кромешной пизде? Достав из той же пачки зажигалку, Юра прикурил сигарету и закашлялся, подавившись дымом. Рита курила слишком тяжёлые сигареты, и, если бы всё было как обычно, он бы обязательно подошёл к ней в школе, наклонился и куда-то в темечко оповестил бы её об этом. А теперь это было невозможно, и не только потому, что они переспали, и теперь Ярина его просто ненавидит, но и потому, что там обязательно стоял бы Паша. И да, блять, теперь, по какой-то неведомой причине, присутствие Паши остановило бы его. И, более того, даже если бы Личадеев не стоял в этот момент рядом, Музыченко всё равно не смог бы этого сделать. Какая-то очень мутная и запутанная история у них вырисовывается. Музыченко прошёл мимо своего разбитого байка, стараясь не смотреть в его сторону раньше времени, чтобы не вспоминать ту боль и отчаяние, с которыми Рита разбивала его. Да уж, ответить на её поцелуй и лишить её девственности, конечно, было самым гениальным решением из всех, которые Юра мог принять в тот день. Юра зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж и, тихо закрыв за собой входную дверь, прижался к ней затылком. — Тяжёленькие выходные? — Из кухни вышла мама Юры, как обычно в фартуке и с закинутым на плечо кухонным полотенцем, он улыбнулся и кивнул. — Да, ма, ты даже не представляешь, насколько. — Ну, судя по состоянию твоей адской машины, — она ненавидела его байк, — понимаю, что что-то явно не так. Не расскажешь? — Прости, ма, но нет. — Хорошо, если это не что-то незаконное. — Нет, не незаконное. — Сказал Юра с усмешкой, думая о том, что нарушил он лишь закон Божий. — Обещаю. — Верю, сын. — Мама смотрела на него, как обычно, еле заметно любуясь. — Ты будешь кушать? — Что-то не хочется. Я попозже поем, пойду сначала посмотрю, что теперь вообще можно сделать с этой «адской машиной». — Выкинь её на помойку. Я благодарна тому человеку, который сделал это с ней. «А я перед этим человеком ужасно виноват». Юра прошёл в свою комнату и прикрыл дверь, подошёл к столу и ещё раз посмотрел на рисунок. Непроизвольно, он вспомнил блокнот Личадеева, за который Паша получил приличных пиздюлей. И за это Музыченко тоже было стыдно, и за это он тоже был ужасно перед ним виноват, но это уже произошло и, походу, забылось, так что вспомнить об этом Юра не хотел. Вместо этого Музыченко попытался вспомнить те рисунки, которые он, ужасно пьяный, рассматривал, пока Саша листал страницы блокнота. Картинка всплывала очень размытая и с каждой попыткой вспомнить хоть один из Личадеевских рисунков себя, Юра всё больше понимал, что хочет посмотреть на них ещё раз. А вот первый увиденный рисунок он помнил хорошо. Там была Рита, которая сидела на раме окна, наверное, у неё дома, спиной к Паше. Интересно, о чём они говорили тогда? Юра точно знал, что Личадеев Риту любит. Наверное, Музыченко был согласен даже на тот исход, при котором рано или поздно Рита признаётся Паше в любви, тот отвечает взаимностью, оба посылают Музыченко подальше и живут долго и счастливо, а Юра поступает-таки в РГИСИ и тоже живёт долго и счастливо, забыв обоих месяцев через шесть и вспоминая о них только при просмотре старых школьных фотографий. Сейчас эта перспектива казалась уже просто нереальной, как бы сильно Юре не хотелось сбежать от них. Стрёмно было и то, что сбегать реально не хотелось. Почему просто нельзя клонировать себя и оставить одного себя в этой Вселенной, разбираться с Ритой, Пашей, в собственных чувствах и желаниях, а второго себя отправить в совершенно другую жизнь, где ни одной ни другого просто не существует, либо они просто никогда не встретились, Личадеев уехал с матерью в Москву, а Рита просто осталась в своей старой школе? Интересно, какого себя, настоящего или клона, Юра оставил бы в этой реальности? Так много вопросов, как за последние месяцы, недели и сутки, Юра не задавал сам себе никогда, да и вообще он не был уверен в том, что задавал такое количество вопросов хоть кому-то. Сейчас Юра вообще не был уверен ни в чём, и это очень быстро надоедало. Открыв полку своего компьютерного стола, Юра достал оттуда свой блокнот со стихами и, свернув рисунок пополам, закладкой убрал его туда. Таким образом, Музыченко отложил всю эту движуху в долгий ящик. Да уж, он уже и метафорами заговорил. Чистейший le pidor. Нужно было хотя бы ненадолго отвлечься ото всей этой суматохи и придумать, что вообще можно сделать со своим байком. Юра переоделся в старую домашнюю одежду, надел такую же старую куртку и вышел на улицу, не в силах поднять взгляд на байк сразу. Пришлось постоять перед ним какое-то время, по-Личадеевски позалипать и снова подумать. Все влюблённые люди так безбожно тупят? Влюблённые? Что? Когда Юра всё-таки увидел свой байк, он ахнул. Его сердце было разбито вместе со всей передней рамой мотоцикла, его спидометром, зеркалами, да и вообще, почти всем. Всё, что смог сделать Юра, это откатить его в гараж и осесть там, чтобы заказать все нужные запчасти в Интернете. Да и ноябрь уже близился, на байке особо не покатаешься, сезон закрыт до весны, так что загнать его в гараж было давно пора. Спасибо, Рит, за помощь. Биту, кстати, он сохранил и тоже отнёс в гараж, положив её рядом со шлемами на капоте старой шестёрки, которая стояла здесь с начала времён и служила больше столом, чем машиной. Точнее, она уже давно просто служила столом. Можно пригнать её к дому Личадеева и оставить там вместо стола. Снова усмехаясь сам с собой, Юра зашёл на сайт икеи и начал листать столы, отмечая избранным те, которые походили на стол Паши. Дорогие какие-то столы, придётся просить денег у матери в долг, пока он снова не заработает свою копеечку и не сможет вернуть все долги — деньги маме, стол Паше. Жаль только, что Ритину девственность вернуть он уже не сможет, так же, как не сможет возместить ей её нервы. Где она вообще сейчас и всё ли в порядке? Парень вернулся домой и поел, после чего решился написать Рите. «Мы можем увидеться?» — Юра перечитал это сообщение раз пять, прежде чем отправить. «Серьёзно? Повторить решил?» Ответ пришёл почти моментально, и, прочитав его, Юра вздрогнул. «Нет. Я хочу поговорить.» «А я не хочу. И не думаю, что это вообще нужно, по крайней мере, сейчас.» «Ты в порядке?» — Юра отправил сообщение и только потом понял, что вопрос оказался наитупейшим, ожидая от Риты самый колкий ответ, на который она вообще была способна. «Нет.» — Пришло ему вместо этого. Юра отложил телефон и выдохнул, опустив голову на свои руки. Он сидел так какое-то время, а затем снова взял телефон и написал: «Личадееву писала?» Ответ на этот раз пришёл гораздо позже, чем предыдущие. «Нет.» «А будешь?» «Я не знаю, Юр. Но спасибо за заботу.» «Пиши мне в любой момент и знай, что нам необходимо встретиться. Нам нужно поговорить.» Ответа он не получил. Ещё через какое-то время Юра не выдержал и снова написал. «Ты вообще дома?» «Да, но очень прошу тебя не появляться.» «Понял. Я всё равно жду.» «Кстати. А тебе Личадеев ничего не писал? Или ты ему?» Юра испуганно крякнул. Да блять, ну почему? Зачем она спросила об этом, зачем он продолжил их переписку, хотя она попросила отстать? Что, если она уже поговорила с Пашей, он всё ей рассказал и теперь Рита просто проверяет Юру на вшивость, надеясь на хоть какие-то останки его добросовестности? Юра решил просто ответить на Ритин вопрос, не добавляя ничего от себя. Коротко, по делу, и, самое главное, правда. «Нет.» После этого Рита снова не ответила, так что Музыченко решил, что на сегодня с него хватит, включил компьютер и залип в игру. Когда глаза стали предательски болеть, Музыченко был вынужден выключить компьютер и вернуться в реальность, которая вообще не обещала ничего хорошего. Как же круто, что завтра выходной. На часах был уже час ночи, а это значило, что можно хотя бы попытаться уснуть, а если не получится, плевать на всё, он пойдёт и нажрётся со своими ребятами. Удивительно, что они до сих пор ему не написали. Юра уснул почти что сразу, как лёг в кровать. Видимо, события последних суток донельзя измотали его, а думать о чём-то перед сном он просто не привык. В ту ночь ему приснился сон, который не снился ему уже лет семь, при чём с некоторыми изменениями. Грохот на кухне заставил Пашу, который выглядел точно, как сейчас, а не так, как в детстве, вздрогнуть и поджать под себя ноги, обхватив коленки руками. Юра сидел на коврике в комнате Личадеева, прямо напротив него. На душе кошки скребли, и это ощущение он смог вспомнить даже во сне, даже спустя столько лет. Было страшно и обидно. В повзрослевших глазах Паши читались те же эмоции, которые и были много лет назад, когда случилось то, из-за чего его родители окончательно рассорились и, в конечном итоге, развелись. В тот день мама Паши ушла и больше никогда не возвращалась в эту квартиру. — Он ударил её. — Паша прошептал. Во сне Юра не осознавал, что Паша должен выглядеть гораздо младше, всё как будто было так, как происходило на самом деле. — Я слышу, как она плачет. — В глазах Личадеева стояли слёзы, а Юрино сердце разрывалось. — Я слышу. — Юра вытянул руку и похлопал Пашу по коленке. — Не бойся. В итоге всё будет хорошо, я это точно знаю. Взрослые часто ссорятся, потом мирятся, никогда их не поймёшь. — Юра врал, но ложь эта была во благо. Родители Юры никогда не ссорились. — Он никогда не бил её. И теперь ей придётся уехать. И мне тоже придётся уехать, потому что ты тоже ударишь меня позже. Юра смутился и осознал, что спит. И последнее, что он видел перед тем, как проснуться, были глаза Паши, наполненные страхом и болью. Музыченко вскочил на кровати и попытался отдышаться. Такого флешбека он точно не ожидал. Именно в тот день жизнь Паши очень сильно изменилась. Именно в тот день Юра был с ним рядом, и то, что он видел во сне, отчасти происходило на самом деле, только оба были гораздо младше, и тогда маленький Паша ещё не подозревал, что через определённое количество лет он получит от Музыченко коленом в нос, да так, что потом попытается покончить с собой. Юру захлестнуло чувство вины, оно поглотило его полностью и выбраться оттуда было просто невозможно. От силы этих ощущений захотелось заорать. Юра помнил тот день, как будто это произошло буквально вчера. Он помнил глаза Паши, крики его отца и слёзы матери, помнил, насколько эгоистично Юра надеялся, что мать Паши останется в Петербурге, только потому, что боялся, что Личадеев тоже уедет, помнил, как за ними обоими приехала мама Юры и забрала их в квартиру семьи Музыченко. Юра посмотрел на часы и увидел там пять утра, затем откинулся на кровать и позволил себе погрузиться в воспоминания. Как же круто может измениться жизнь, и это не всегда происходит моментально. Юра рос не тем человеком, которым он являлся сейчас. Львиную долю сыграла его компания, которая изменила его взгляды на некоторые вещи и сделала его гораздо проще. Это не была плохая или дурная компания, просто эти ребята очень сильно отличались от Паши, потому что они были нормальными. Обычными. Всё начало меняться, когда Паша стал закрываться в себе. Этот период дался Юре очень тяжело, потому что он ненавидел разгадывать все Пашины ребусы и загадки, которых с каждым днём становилось всё больше. Чем Личадеев становился старше, тем сложнее он был, и иногда Юра ловил себя на мысли, что ревнует старого Пашу к Паше-новому. Тогда он не мог додуматься до того, что Личадееву было просто тяжело. Не все могут спокойно высказать всё, что творится на душе, а дерьма в Пашиной жизни было немало. В то время Юра не понимал, чем заслужил к себе такое отношение. Паша перестал слушать его, перестал прислушиваться и всё чаще, вместо привычных вечеров с разговорами, компьютерными играми, планами на будущее и смеха, Юра получал совместный просмотр идиотских фильмов в полном молчании. Он правда пытался поговорить с Пашей, пару раз даже признавался в том, что действительно боится его потерять. Паша не понимал, почему Юра так говорил и заверял, что ничего не изменилось, и что всё как обычно, просто они растут и это нормально. Юру же такой расклад не устраивал, он постоянно тосковал по старому Паше, а чуть позже просто-напросто заскучал рядом с ним. Именно тогда он и начал проводить больше времени со своими одноклассниками, и дела очень быстро пошли в гору. Он чувствовал себя на своём месте, и тогда всё в его жизни было ново и интересно. Первая затяжка, глоток алкоголя, первые драки и абсолютно другое, непривычное окружение, в которое Музыченко влился с поразительной скоростью. Вспоминая это сейчас, Юра даже немного жалел о том, что всё это он видел уже без Паши. Одно время Паша ревновал, и видно это было невооружённым взглядом. Юра пытался совместить и Пашу и ребят, но если последним было плевать на Личадеева, тогда он ещё не был настолько необычным, как сейчас, то Личадеев выносил Юре все мозги и нервы. В конечном итоге, в один прекрасный день, Музыченко просто не ответил на Пашин звонок, и тогда оба поняли, что их дружбе пришёл конец. Как ни странно, оба приняли это спокойно и безболезненно, и их пути просто разошлись. Юра никогда не жалел о том, что в его жизни появилась нынешняя компания. Да, иногда они были придурками, что вообще на корню отличалось от некогда привычного умника-Паши, но эти ребята сделали его тем, кем он являлся сейчас. Юра любил себя именно таким, простым, добрым и надёжным. Он не перестал учить языки, играть на скрипке, пошёл даже в театральный кружок, писал стихи, увлекался мотоциклами и вообще всячески развивался. Учился он всегда так себе, ни хорошо, ни плохо, выполнял все родительские требования, которых хватало для того, чтобы они им гордились, не капали на мозги и давали деньги на карманные расходы. Остальные ребята из его компании тоже не были дураками, каждый что-то умел и чем-то увлекался, иначе Юре было бы просто не интересно, с ними было весело и легко, иногда опасно, часто — пьяно, и сейчас, находясь уже в выпускном классе, Юра спокойно мог назвать каждого из них, даже бесячего Сашку Кикира, который так и рвался на разборки или очередную порцию пиздюлей, своим другом. Окончательная точка в их хотя бы приятельских отношениях была поставлена тогда, когда они сцепились в коридоре школы, буквально за полгода до того, как в их школу перешла Рита. Они просто задели друг друга плечами и, внезапно для всех вокруг, начали орать друг на друга — один громче другого, тыкать друг в друга пальцами и толкаться. — Ты окончательно ебанулся что-ли, Личадеев? — Злобно проговорил Музыченко, толкая Пашу. — А ты окончательно превратился в быдло. — Рычал Паша в ответ, скорее утверждая, чем спрашивая. Когда это услышал Кикир, Паше сразу же прилетел смачный поджопник, а Музыченко тогда просто засмеялся, как и все, кто собрался вокруг. — Этого я тебе никогда не забуду. — Сказал Паша перед тем, как развернуться и уйти. — А это уже давно не важно. — Сказал Юра Паше в след, скорее для себя, чем для него. Позже появилась Рита, обосновавшись в новой школе неприлично быстро. Тогда у Паши появилась подруга, с которой они были вместе постоянно, а непонятные по отношению к этому Юрины эмоции переросли в ревность. И ревновал он Риту. И сейчас, вспоминая всё это, Юра представил себя, только очень маленького. Тот Юра, который засыпал после того тяжёлого дня рядом с Пашей, даже думать не мог о том, что они вырастут бок о бок друг с другом, но совершенно перестанут общаться класса с восьмого, а с десятого вообще начнут друг друга недолюбливать. А потом, ещё через год, они будут драться, снова драться, а потом обниматься, целоваться, и, кто знает, может, снова драться? Это же просто какой-то абсурд, каламбур. «Весь мир — двенадцатая школа, а я в нём — Юра Музыченко.» — Думал Юра, когда брал в руки телефон.

***

«Спишь?» Самое обыкновенное слово, самый обыкновенный вопрос. Чем больше Паша всматривался в заблокированный экран телефона, тем больше ощущал, как немеют кончики пальцев на руках и ногах. Их хотелось сжимать и разжимать, хотелось размять, но дело было совсем не в том, что они затекли. Учащённое дыхание не давало сделать полноценный глубокий вздох, хотелось зевнуть, но и это не удавалось. Воздух вокруг Паши казался одновременно и ледяным и обжигающим. Наверное, если бы Личадеев хотел нарисовать своё чувство, то нарисовал бы огромную, хаотичную красно-синюю кляксу на большом ватмане. Естественно, вместо того, чтобы взять в руки телефон и просто ответить на сообщение, Паша встал с кровати и начал ходить по комнате, пока не остановился у книжного шкафа, около которого ещё вчера вечером стоял Музыченко, рассматривая старые книги своей матери, после чего подошёл к Паше и, наклонившись, поцеловал его во второй раз. Зачем он забрал их рисунок? Почему Паша так легко отдал его, хотя бескрайне им дорожил? Он даже не попытался возразить, впрочем, как и всегда. Хорошо, на второй вопрос Личадеев мог ответить уже спокойно: он просто безумно любил Юру. Сознаться себе было сложно, но рано или поздно это нужно было сделать. Он любил его самой сильной любовью на свете, той любовью, от которой большинство людей в страхе убегают, потому что она граничит с болезненной одержимостью. Но зачем, всё-таки, Юре рисунок? Собравшись с силами и мыслями, Паша вернулся в кровать, разблокировал телефон и ответил на сообщение. «Нет, не сплю.» После этого Паша просто продолжил втыкать в экран телефона, в открытый с Юрой диалог. Никогда, до сегодняшнего раннего утра, Музыченко не писал Паше сообщений. Когда они были младше, делать это было просто-напросто не с чего, поэтому они созванивались, и даже сейчас, когда на каком-нибудь концерте или после него, Музыченко терял Риту, Личадееву он звонил. Так что обычное сообщение «спишь?» стало для Паши одним из самых интимных моментов, которые происходили между ним и Юрой. Между ним и Юрой. Между ними. Пока Паша приходил в себя, он видел, как Музыченко что-то долго ему печатает, но, минут через семь, этот значок пропал, а сообщения так и не было. Личадеев на секунду представил себя в образе самого несчастного человека на свете, а потом его телефон зазвонил. Выдохнув и прокашлявшись, Паша ответил. — Да? — Хуй на. — Голос Музыченко был хриплым, как будто он только что проснулся. Ну, хуй, так хуй. Давай. — Не хочу обламывать тебе удовольствие насладиться своей прекрасной шуткой, но сейчас пять утра. — Паша улыбался, и это было слышно по его голосу. — Я знаю. А ты вообще никогда не спишь, да? — Почти никогда, да. Зачем делать это ночью, когда есть ещё целое воскресенье? — Ты мне сейчас снился. Теперь у Личадеева онемело всё тело, каждая его клеточка. — Вот это действительно было неожиданно. Что я делал во сне? — Боялся. Снова. Паша прикрыл глаза и попытался проглотить ком, который образовался в горле буквально за секунду. — Всё тот же сон? — Да, и, если честно, меня это просто пиздец как удивило. А ещё, концовка у него была другая. Ты сказал, что тебе тоже нужно уехать с матерью, потому что позже я тебя ударю. — Ты ни в чём не виноват, — Паша отозвался моментально. — Нет, Пашенька, я виноват. Все это знают, и ты в том числе. — Я так не думаю. — Серьёзно и честно сказал Личадеев. — Тогда каждый останется при своём мнении. Я не такой человек и ты должен это знать. Это всё, что я хотел сказать. — Ты, наверное, зря потратил время. Я уже знаю, что ты не такой человек. Я всегда это знал. — Как же много громких слов ты говоришь. — Накопилось. Какое-то время они молчали, но никто из них так и не предложил попрощаться. Паша слышал тихое дыхание Юры, и всё, что хотелось тогда — оказаться с ним в одной комнате, на одной кровати или на полу, где угодно, только чуть ближе к нему, чем сейчас. — Ладно, это не всё, что я хотел сказать. — Признался Юра в итоге. — Ты помнишь нашу стычку в коридоре, после которой ты сказал, что никогда мне этого не забудешь? Откровенность Музыченко поражала. Воздух вокруг Паши похолодел ещё сильнее, так что пришлось накрыться одеялом с головой. Жарко уже не было. — На самом деле, очень смутно. Помню в общих чертах. — Ты слышал, что я сказал тебе потом? — Нет. А это было важно? — Теперь уже нет. — Юра выдохнул и Паша услышал улыбку в его голосе. На самом деле, Паша слышал, что сказал ему Юра в тот день. Он сказал, что ему уже всё равно, что думает о нём Личадеев. Дословно он, действительно, не помнил, но смысл сказанных слов больно въелся где-то под кожей, глубже, чем татуировки. А сейчас, по иронии, почти такими же словами, Юра опроверг сказанное. — Я писал Рите, и она спрашивала про тебя. Паша вздрогнул. Вот о ней он точно не был готов разговаривать, потому что если с чувствами к Юре он уже окончательно разобрался, то с чувствами по поводу того, что Рита и Юра сделали, разобраться было невозможно. То ощущение, которое он испытал, увидев их вчера утром, моментально возобновилось, и где-то внутри он снова почувствовал боль. — Молодец, что интересуется. — Тебе нужно с ней поговорить. И мне нужно с ней поговорить. Нам всем нужно поговорить. Паша усмехнулся и покачал головой. — Интересно, как ты себе это представляешь. — Честно — никак не представляю. Но это то, что нужно сделать. Иначе никто из нас до конца учебного года не сможет выбраться из этого дерьма. Я знаю, что она тебе дорога. — Очень сильно. И это очень усложняет всю ситуацию. — Паша прикрыл глаза. — Я подумаю над этим. Правда. Я постоянно думаю над этим. — Иногда у меня складывается ощущение, что все значимые события в моей жизни крутятся вокруг тебя. — Сказал Юра, а Личадеева затошнило. И что вообще значат эти слова? Плохо это или хорошо? — Значимые — это, в основном, плохие? — Значимые, это, в основном, когда я не спокоен. Ты какая-то ходячая драма. Паша засмеялся и прижал телефон ко лбу, не открывая глаз. — Я не специально, — тихо проговорил он. После того, как они попрощались, уснуть было уже просто невозможно. Более того, это было бы преступлением, потому что Паше хотелось просто лежать и прокручивать их разговор в голове до бесконечности. Через какое-то время он присел на кровати, опираясь спиной на подушку, взял в руки свой блокнот и начал крутить его в руках, а затем открыл. Юра, Юра, Юра, снова Юра. Его синие волосы, которые были почти такого же оттенка, как в реальности. Ещё Юра, снова Юра, всегда Юра. И Рита. Паша начал рассматривать свой же рисунок, и взгляд его задержался на Ритиной спине. Интересно, что она делает сейчас? Беспокойно спит или, как обычно, сидит на раме, точно в такой же позе, как на рисунке, курит и думает о нём? Или о Юре? Сердце заныло. На самом деле, Паша очень, очень сильно любил Риту. Она появилась в его жизни именно в тот момент, когда он был полностью разбит, собрала его по кусочкам, всегда слушала и говорила именно то, что Паша и сам хотел услышать. Никто и никогда не заботился о нём так, как Рита. А что он давал в ответ? Ничего. Психи, нервы и рисунки, которых она даже не видела. Как вообще можно было полюбить такого, как он? — Рит, ты даже здесь умудрилась выделиться. — Личадеев проговорил это вслух, продолжая пальцем поглаживать Ритину спину. Он помнил этот день, как сейчас. Помнил, о чём они говорили в тот момент, когда Паша рисовал. В тот день, впервые, Личадеев завуалированно признался ей в том, что любит Музыченко. А Рита, тоже завуалированно, призналась в любви самому Паше. Всё было так очевидно, но они, как дурак и как дура, просто не замечали всего, что происходило между ними, либо просто не хотели замечать. Подумав об этом, Паша на секунду решил, что сейчас они занимаются тем же самым. Дерьмо уже случилось, нельзя просто повернуть время вспять и сделать так, чтобы Рита не узнала про чувства к Юре, чтобы она, пьяная, не побежала к его байку, чтобы хоть как-то выместить свою злость и усмирить свои чувства, чтобы потом они просто не взяли и не переспали. Интересно, кто был инициатором? Интересно, как и почему Музыченко пришёл к тому, чтобы воспользоваться её состоянием? Интересно, блять, очень интересно, зачем Рита отдалась Юре, хотя буквально за месяц до этого клялась никогда не предавать Личадеева? Мысль о том, что Рита пускала настолько громкие слова на ветер, больно полоснула Пашу прямо по сердцу. Да, она была поражена тем фактом, что Личадеев не только не сможет ответить взаимностью, но и влюблён в другого человека, при чём не в абы кого, а в Музыченко — парня, который уже больше года пытался за Ритой приударить. Это действительно очень поражающие инсайды, но это всё равно не было поводом для того, чтобы в тот же час с разбегу прыгать в Музыченковскую кровать. Пашу переполняли обида, ревность, жуткое ощущение предательства, немного отвращения и стыд. Ему было стыдно за то, что он просто не мог злиться на Музыченко, хотя виноваты они были ровно пополам. Возможно, именно поэтому Личадеев злился на Риту в двойном объёме, и за неё, и за Юру. Это было очень эгоистично и лицемерно, и за эту мысль следовало бы зацепиться, чтобы хотя бы попытаться представить себя на месте Риты и простить её. Ох, как же Паша хотел бы оказаться на месте Риты в ту ночь. Отбросив эту мерзкую мысль, Личадеев непроизвольно начал думать в другом ключе: Юра никогда и ничем не был обязан Паше. Он был не виноват, что стал объектом его влюблённости, он был не виноват за своё желание близости с Ритой, он никогда и ничего Паше не обещал. А Рита обещала. Она обещала ни за что не предавать Пашу и всегда быть рядом. Оказывается, эгоизма в Рите было не меньше, чем в Паше. Всё это время она была рядом не только потому, что хотела Личадееву помочь, хотя он никогда об этом и не просил, хоть и нуждался. Она была рядом, в основном, только потому, что считала, что влюблена в Личадеева. Паше стало не по себе, когда он вспомнил всю ту же сентябрьскую вписку и их с Ритой поцелуй. Так вот, для чего вообще нужен был весь этот движ. Вот, почему Рита, на пару с Юрой, который был готов ей подыграть, уламывала Пашу пойти на ту вписку. Паша вспомнил то ощущение, которое он испытал в тот день в школе, когда Юра случайно дотронулся до его руки. Как же всё изменилось. Личадеева даже немного забавлял тот факт, что именно Рита стала отправной точкой, заставив Пашу пойти на ту тусовку. Именно из-за их с Ритой поцелуя пьяный Музыченко попытался отпиздить Пашу, а потом они сидели, прижавшись спинами к уличному фонарю. Наверное, тогда всё и началось. А, может быть, всё началось тогда, когда мамы Юры и Паши сели вместе за одной партой в школе. Возможно, Паша был обречён на любовь к Юре ещё задолго до своего рождения. А что, если бы Паша, в итоге, не поехал бы на ту вписку? Что, если бы Юра так и не обратил на него никакого, даже негативного, внимания, и, спустя какое-то время, Рита призналась бы Паше в любви? Были ли у Риты хоть какие-то шансы, хотя бы при одном из возможных раскладов? Вывод, который сделал Паша, окончательно его убил: у Риты никогда не было никаких шансов. Ни у кого в этом мире, кроме Юры, никогда не было никаких шансов по отношению к Личадееву. И это было далеко не потому, что у Паши были завышенные требования или ахуевше высокое эго, нет, его самооценка не позволила бы ему этого. Просто Паша никогда не любил никого, кроме Юры, так. И, наверное, он никогда не полюбит кого-то так, как любит Юру. Как же хотелось бросить всё и убежать на другой конец планеты. Нет, хотелось стать другим человеком, а лучше существом, чтобы не было ни одного шанса соприкоснуться с Юрой. Блять, да стань он даже морской рыбкой, он бы всё равно нашёл путь к Юре, даже если ради этого пришлось бы пожертвовать жизнью и оказаться поджаренным под сливочным соусом на Юриной тарелке. Если бы, да кабы. Все эти домыслы и догадки заебали уже даже самого Пашу. Мысли путались в клубок, распутать который не сможет никто, кроме самого Личадеева. Он найдёт в себе силы, чтобы поговорить с Ритой. Потому что он знал, что она совершила ошибку и точно жалеет, и что сейчас он нужен ей так сильно, как никогда раньше. Рита вытянула его из лабиринта собственных мыслей, в котором Паша мог легко заблудиться и из которого мог никогда не выбраться. Она терпела все его выходки и всегда пыталась его понять, приложив к этому очень много своих сил, и она точно не была виновата в том, что так и не смогла этого сделать. Паша действительно не заслуживал такого человека, как Рита. И сейчас, бросая её одну, даже после такого поступка, он тоже предавал её. А предателем Паша точно не был. Только не с ней. Наверное, это и есть высший сорт любви. Он готов был пойти ей на встречу и просто быть рядом, даже если внутри, в висках, будет пульсировать злость и обида, а во рту будет стоять противный, горький вкус предательства. Готова ли Рита принять его таким, какой он есть? Готова ли она отступиться от своих желаний, чтобы остаться рядом с Личадеевым хотя бы в качестве подруги? В качестве одного из самых лучших людей в его жизни. Ответа на свой вопрос Паша не знал, но твёрдо решил, что обязательно узнает его в понедельник, когда они с Ритой встретятся в школе.

***

«Я никогда себя не прощу. Он никогда меня не простит. Я никогда себя не прощу. Он никогда меня не простит.» Слова, которые Рита повторяла в своей голове уже в тысячный раз, уничтожали каждую клеточку её тела и души. Ни о чём другом думать было просто невозможно, не хотелось есть, не хотелось пить, не хотелось делать ничего, и казалось, что даже дышала она с трудом. Всю субботу Рита провела дома, сидя на обычном деревянном стуле, который она поставила перед окном, голая и завёрнутая в одеяло. Она действительно не могла думать ни о чём, кроме этих слов. Ничего другого просто не возникало в её голове, да и уже не поместилось бы. «Я никогда не смогу себя простить. Он никогда не сможет меня простить.» Даже если попытается. А он точно, стопроцентно попытается. Потому что он всё равно любил её какой-никакой любовью. Любил ровно до того момента, пока не увидел пьяную, грязную Риту, выходящую из подъезда Музыченко, пошатываясь и улыбаясь. Всё это время, что она корила себя, она представляла эту картину глазами Паши. Вот он сидит с ней на крыше, вот она клянётся ему в любви, вот психует, хотя он ни в чём не виноват. А потом, буквально на следующее же утро, она выходит из подъезда парня, которому ещё неделю назад она не отдалась бы ни за какие лавры. Может, только за взаимность Паши. Или если бы он попросил. Сейчас Рита готова была выполнить всё, о чём Паша её попросит. Забыть обо всём? Хорошо. Никогда больше не смотреть в сторону Музыченко? Конечно. Разбежаться и убиться о стену? Без проблем. Проблема была в том, что больше Паша никогда и ни о чём Риту не попросит. Что больше Паша не скажет ей ни одного слова. Никогда на неё не посмотрит. Рите было сложно представить тот масштаб ненависти, который Паша, наверное, испытывал по отношению к ней. Пожалуйста, пусть Бог существует. Пожалуйста, пусть существует Сатана. Пожалуйста, заберите кто-нибудь её душу взамен на то, чтобы у неё появился хотя бы малейший шанс всё исправить. Она бы вцепилась в него обеими руками и крепко сжала бы его, сделав всё возможное и невозможное, чтобы Паша хотя бы позволил сидеть с ним за одной партой. Молча, почти не касаясь друг друга, но рядом. Рита была виновата по всем фронтам. Она, как ни странно, абсолютно ни в чём не винила Музыченко, хоть и один только его образ вызывал отвращение и тошноту. Тело неприятно болело, и концентрировалась эта боль в самом низу живота и ещё чуть ниже. Как же это было больно и грязно. Без малейшего намёка на эмоции с обеих сторон, без страсти и без желания. Пока они трахались, Личадеев, наверное, сидел на крыше и корил себя за невозможность ответить Рите взаимностью и за свою влюблённость в Юру. Блять, да как вообще возможно влюбиться в Музыченко? Личадеев даже здесь умудрился выделиться. Невозможный, невозможный, невозможный мальчишка. «Он никогда меня не простит. Пожалуйста, прости меня.» Один раз Рите всё-таки пришлось встать со стула, чтобы попереписываться с Юрой. Никаких плодов это не дало — она знала, что он волнуется и тоже корит себя. За это перед Юрой было немного неудобно, наверное, в своей голове он всё представлял не так. Рита была уверена в том, что на тот момент, когда она разбивала Юрин байк, он был уже в курсе по поводу влюблённости Личадеева. Он был в курсе, но никому не рассказал и не убил его, а это значило… Что Юра думал о том, чтобы ответить взаимностью. По щекам Риты в очередной раз покатились слёзы, их было так много, что от переизбытка соли глаза ужасно болели и были настолько красными, что она вполне могла бы пройти кастинг на роль демона в каком-нибудь фильме ужасов. Весь её вид мог бы позволить ей забрать эту роль: грязные волосы, не смытый до сих пор, ещё с утра, макияж, потрёпанный вид, полная нагота и это дурацкое одеяло. А вот утренний её видок позволил бы ей сняться в порно, при чём очень дешёвом и совершенно фетишистском. Рита снова взглянула на себя глазами Паши, и за это ей было стыдно почти так же, как за то, что она буквально трахнула его мужика: разбитые колени, порванные колготки, опухшие и пьяные глаза с подтёками из-за старого макияжа, растрёпанные волосы. Зачем она улыбнулась? Что вообще могла означать эта улыбка? — Дура. Какая же я дура. — Первые слова за весь день. А дальше, сразу после них, снова слёзы. Вокруг Риты всегда крутились толпы людей, и девушки и парни, но сейчас, сидя на этом стуле, она вдруг осознала, насколько, на самом деле, она была одинока. Потому что единственного человека, который смог бы по-настоящему помочь ей вылезти из дерьма, она предала и потащила в своё же дерьмо вслед за собой. Сразу же после переписки с Юрой Рита перебралась со стула на кровать, чтобы попытаться уснуть. Довольно долго она ворочалась, потому что в любой позе, как бы она ни легла, болело тело. Эта боль сопровождалась новыми потоками отвращения к себе и к тому, чем она занималась прошлой ночью. Желания это повторить не было совершенно. Даже с Пашей. Утром, в воскресенье, Рита снова вернулась на стул, так и не умывшись. Так она просидела весь день, хотя её надоедливая мать пару раз ломилась к ней в комнату. Да, она сама отталкивает всех, кто её любит и кого любит она. Даже мама, расскажи Рита всё начистоту, смогла бы встать на её сторону и, возможно, смогла бы помочь. Вместо этого, в конечно итоге, Рита услышала что-то типа «надеюсь, ты там не сгниёшь» от своей мамы, усмехнулась и продолжила смотреть в окно. Правильно, не лезь. Оставьте её в покое. С этим стулом хотелось срастись и исчезнуть навсегда. Сейчас даже сгнить казалось не такой уж плохой перспективой. Пару раз, в воскресенье, Рите хотелось одеться и перебраться на раму, но мысль эта быстро осаживалась. Потому что она не была уверена в том, что, в итоге, она просто не выпрыгнет из окна. Зная её импульсивность, нужно было перестраховаться, ведь, даже с учётом всех обстоятельств, ни за что на свете жизнь Риты не может закончиться так глупо. Однажды Паша нарисовал её, сидящую на этом окне. А потом она предала его. Он никогда её не простит. *** Русичка, увидев в понедельник Пашу на своём первом уроке, даже не пыталась скрыть своего счастья и улыбалась весь урок, забыв при этом собрать у всего класса телефоны. От таких приколов Паше было не по себе, особенно, когда он ловил на себе её взгляд. Она что, реально его хотела? Ну, а что, у них и так был уже довольно странный любовный треугольник, и только русички там и не хватало. Ахуительный квартет. Излишнее внимание, конечно, Пашу волновало, но ещё больше его волновал тот факт, что впервые за очень-очень долгое время Риты не было на первом уроке. В этом плане она была очень ответственной, особенно, если речь шла про урок русского языка: почти всем, кроме Паши, на этом уроке действительно приходилось вертеться. Интересно, как она относилась к Юре? Паша решил не беспокоиться раньше времени и не писать Рите, а дождаться второго урока и посмотреть, придёт ли Рита на него. Где-то внутри, процентов на пятьдесят, Паша был уверен, что её так и не будет. Из-за этого в голову лезли ужасные мысли и ещё более ужасные картины. Где-то на середине урока Личадеев повернулся в сторону Розы, которая пристально на него смотрела, и, жестом, спросил, мол, да что? Роза кивнула в сторону пустующего места Риты, прямо рядом с Пашей, и он пожал плечами, после чего девушка, нахмурившись, отвернулась от него и вроде даже закатила глаза. После звонка Паша быстро схватил свои вещи и побежал к кабинету, где должен был проходить второй урок. Риты там не было. Очень резко захотелось запаниковать, позвонить сразу в полицию, скорую и, на всякий, в пожарную службу и начать обзванивать все больницы и морги. Естественно, это гораздо проще, чем позвонить самой Рите. С одной стороны, Паша предполагал, что Рита не явится, потому что ей было слишком стыдно, да и само событие, очень часто, оставляет не лучшие впечатления, особенно у девочек. Она же была с Юрой, как вообще это могло не понравиться? После второго урока Паша решил встретиться с Юрой в холле на первом этаже. Он был удивлён тому, что Юра сам не прибежал после первого же урока, чтобы увидеться с Ритой. Все изменились и поменялись ролями, и это как-то по странному Пашу забавляло. — Дай угадаю. Она не пришла? Ребята сидели в холле на кожаном диване, смотря оба в пол, между своих ног. — Нет. И с каждой минутой я всё больше и больше волнуюсь. — Позвони ей? — Ну, естественно. — Не могу. У меня шесть уроков, пойду к ней сразу после них. Я созрел для разговора и я действительно хочу удостовериться в том, что с ней всё в порядке. — Волосы Паши упали на его лицо, и он выпрямился, стряхивая их движением головы. Юра тоже выпрямился и обратил на этот жест внимание. — А реально, зачем такие патлы отрастил? — Да просто так. Мне нравится. А ты зачем волосы перекрасил? — Иди нахуй. «Блять, да с радостью. Сказал же уже.» — Ну, тогда мой ответ такой же, как у тебя. — У меня тоже шесть уроков, я с тобой пойду. Паша покачал головой. — Не уверен, что это хорошая идея. К очной ставке она сейчас точно не готова. — Да я тоже не готов. Просто с тобой прогуляюсь. Щёки Личадеева моментально вспыхнули, а Музыченко заметил и это, задержал взгляд на Пашиных глазах и ехидно улыбнулся. Он вообще понимает, что делает? — Хватит. — Жалобно попросил Паша. — Что именно? — Юра развернулся к Паше, положил ногу на ногу и подпёр подбородок своей рукой, поставив локоть на коленку. Сейчас Паша был готов поспорить: Музыченко флиртовал. — Экспериментировать. — А я юный химик. — Химик — это уж точно. «Знал бы ты, Юрочка, сколько химических реакций в моём организме ты умудрился вызвать во мне за всё это время.» Паша отвернулся от Юры, смотря в сторону коридора, где обычно собирались старшеклассники. Недалеко стоял Саша и ещё один парень из их компании. Кикир смотрел на них почти не отрываясь, но во взгляде, почему-то, не было злости, больше интерес. Он что, их подготовил? — На нас смотрят твои друзья, — тихо прошептал Паша, повернувшись снова к Юре. — Ну и что? Это свободная страна, куда хотят — туда и смотрят. — Юра встал с дивана и чересчур по-дружески похлопал Пашу по плечу. — Увидимся после уроков. Паша кивнул и проводил Юру взглядом прямо до его друзей. Неужели его друзья его не ревнуют? Его вообще возможно не ревновать? Мысль о том, что далеко не все люди на планете такие же отбитые собственники, как сам Паша, просто не укладывалась в голове. И, судя по тому, что Юра устроил с Пашей после их с Ритой поцелуя, в голове Музыченко она тоже не укладывалась. Два собственника. Личадееву очень захотелось того, чтобы Юра накинулся на кого-то, ревнуя Пашу. Эта мысль немного возбудила, так что он быстро встал с дивана и пошёл к своему классу. Какой-то он сегодня игривый. Нервы, наверное.

***

— Слушай, а как к тебе относится наша русичка? — Внезапно поинтересовался Паша, пока они с Юрой шли к дому Риты. — Блять, да что ты за человек такой. Мне реально очень интересно, каким образом в твоей голове сгенерировался этот вопрос. — Очень долгая ассоциативная цепочка. Если вкратце, мне интересно, она слаба до всех смазливых мальчиков или только на меня залипает? Юра разразился смехом. — На тебя запала русичка? — Он смеялся громко и заливисто. Удержаться от смешка Паша не смог. Юра не останавливался. Как же Паша любил его смех. Такой, настоящий и заразительный. Так Юра смеялся крайне редко, а из-за Паши и подавно. А вот комплимент Музыченко пропустил мимо ушей. Наверное, лимит был исчерпан тогда, когда он решил провести Пашу до дома Риты. И этого было вполне достаточно. Проведя с Юрой всего день, получив всего два поцелуя, Личадеев смог назвать себя смазливым. — Ну так как? — Да никак. Как ко всем, как к говну, — сказал Юра, отсмеявшись. — Ну, тогда да. На меня запала русичка. Это всё, на что я был горазд. — Смешно. — Сказал Юра, явно намекая на всю ситуацию, в которую они попали. Это очень понравилось Паше. Допускал ли Юра ту мысль, что и сам мог бы в него влюбиться? Да уж, размечтался. Вот придурок. Они дошли довольно быстро, что не очень радовало Пашу. Почему Рита не живёт в тридцати километрах от школы? Они бы шли пешком часов семь, а с передышками — восемь. И это была не единственная причина расстройства Личадеева. Он боялся того, что его ждёт. — Ну, я пошёл, — проговорил Паша таким тоном, как будто уходил на войну.  — Стой. Давай покурим, потом пойдёшь. — Юра схватил его за предплечье, немного сжал и отпустил, достал помятую пачку сигарет и взял оттуда две штуки. Паша посмотрел на пачку и прокашлялся. — Это Ритины сигареты. Ты куришь другие, слабее. — Ёбаный сталкер. — Юра усмехнулся, не смотря на Пашу. — Да, это её сигареты. Не думаю, что она была бы против. Если хочешь — верни. — Сам вернёшь, попозже. Паша был рад, что окна Риты выходят на другую сторону дома, да и с пятнадцатого этажа разглядеть что-то было бы трудно. Та часть подсознания Паши, которая отвечала за его эго и была зарыта глубоко-глубоко внутри, выдала ему мысль о том, что его Рита увидела бы и с сотого этажа. Когда парни докурили, оттягивать момент было уже просто глупо. — Ну, теперь я точно пошёл. — Давай. — Сказал Юра Паше и протянул ему руку для рукопожатия. Класс. — Давай. — Сказал Паша в ответ и пожал ему руку. Как только он зашёл в подъезд, ему пришло сообщение. «Сегодня, пока мы сидели на диване, я хотел сам убрать ту прядь волос тебе за ухо.» Вот тебе и рукопожатие. С каждым миллиметром приближения к Ритиной квартире Паша нервничал всё больше и больше. Он не знал, в каком виде застанет её сейчас, не знал, чем она занята и даже на половину не мог представить того, что она чувствует. Была высокая вероятность, что Рита возненавидела Пашу за его неспособность ответить взаимностью, возможно, она даже винила его в том, что произошло. Личадеев очень надеялся, что это не так, потому что сейчас, поднимаясь к её квартире этаж за этажом, он был готов дать ей шанс. Прощать всегда было тяжело, но ещё тяжелее осознать через какое-то время то, что ты потерял почти самого любимого человека. Родители Риты, скорее всего, были на работе. По крайней мере, Паша очень-очень надеялся на это. Он прекрасно знал мать Риты, которая за свою дочку готова была пойти по головам, и только попробуйте Риту обидеть. Хотя, обычно, Рита и сама себя в обиду не давала. Паша снова подумал о том, как сильно они изменились за какой-то месяц. Звонок в дверь не дал особых результатов: в квартире не было слышно никаких шевелений. Паша напрягся и медленно, но верно, начинал паниковать. Постучав в дверь ещё какое-то время, он решил всё-таки взять в руки телефон и позвонить Рите. Выключен. Паша отошёл от двери и нервно провёл рукой по волосам. Он всегда трогал волосы, когда нервничал, привычка дебильная, но у каждого были свои приколы. Он подошёл к маленькому подъездному окошку, посмотрел в него и принял решение о том, что попасть в эту квартиру ему уже просто необходимо. Порывшись в рюкзаке, Паша нашёл ключ, который Рита, втайне от родителей, когда-то сделала для Личадеева, в знак высшего сорта доверия. В прихожей горел свет. — Кто-нибудь дома? — Проговорил Паша, пытаясь заглянуть в ближайшую комнату и закрывая за собой входную дверь. Он снял обувь, повесил куртку на крючок и прошёл сразу по коридору, к комнате Риты, которая тоже была закрыта. — Всё понятно, — Паша выдохнул и положил ладонь на деревянную дверь, после чего провёл по ней рукой, точно так же, как по спине Риты на его рисунке. — Открывай, я уверен, что ты там. Какое-то время в комнате царила тишина, после чего послышались быстрые шаги, которые перемешались со всхлипами. Когда дверь открылась, Паша увидел то, чего не ожидал увидеть, даже когда прокручивал момент их встречи у себя в голове. Рита была похожа на смерть. Огромные синяки под глазами, растрёпанные и очень грязные светлые волосы, комки остатков макияжа, которые дорожками слёз проложили себе путь к её подбородку, губы искусаны до крови, взгляд пустой и безжизненный. Сама Рита стояла в одеяле, которое, в некоторых местах, тоже было чёрным из-за размазанного макияжа. Под одеялом она была абсолютно голая. Несколько секунд они просто стояли и смотрели друг другу в глаза: Паша вниз, Рита вверх, после чего Рита не выдержала и заплакала, и это не были беззвучные слёзы, это был самый настоящий, горький и пронзающий рёв. Девушка свалилась на пол, вместе с одеялом, прямо Паше в ноги, всё её тело содрогалось от всхлипов и вскриков. Сердце Паши разорвалось на миллион осколков, которые разлетелись по его телу и больно резали каждую частичку, к которой они прикасались. — Нет, нет, нет, — Паша кинулся к Рите, присев прямо на колени, его голос дрожал, а глаза намокли. В горле снова встал ком, который хотелось выплюнуть или проглотить, но это было просто невозможно сделать. — Господи, как же я волновался. Посмотри на себя, как же так… — Это были последние слова перед тем, как из глаз Личадеева полились предательские слёзы, и значили они всё на свете: любовь, обиду, жалость, стыд и снова любовь. Он сгрёб Риту в охапку, завернув её в одеяло, и прижал к себе с такой силой, что, возможно, мог её раздавить. — Тише, тише. — Шептал Паша, покачиваясь из стороны в сторону, а Рита, почувствовав на себе его руки, заплакала ещё сильнее. — Тебе нужно успокоиться, мы всё решим, я тебе обещаю. Всё встанет на свои места, я обещаю. Я сделаю всё, — Паша всхлипнул, — что вообще в моих силах. Мы должны пройти через это вместе. Рита не могла сказать ни слова, но явно прикладывала к этому усилия. — Давай мы приведём тебя в порядок. — Уверенно сказал Паша и встал на ноги, прямо с Ритой и с одеялом в руках. Девушка моментально обхватила руками его шею и носом прижалась к ней, и Паша почувствовал, что к коже прижалось что-то очень мокрое. Так они дошли до ванны. — Могу я? — Личадеев вдруг смутился. Он уже видел Риту голой при некоторых обстоятельствах, но все они происходили словно в прошлой жизни. Сейчас, особенно сейчас, он должен был дождаться её согласия. Рита кивнула. Паша кинул одеяло на пол и усадил Риту в ванную, после чего включил душ, и, удостоверившись, что вода достаточно тёплая и недостаточно горячая, направил на Риту струю. Её волосы намокли сразу, налипнув на лицо, поэтому Личадеев убрал их ей за уши, чтобы на них не попала косметика. Сразу же после этого он вспомнил смс, которое пришло ему буквально десять минут назад, а сейчас хранилось на телефоне, который прожигал кожу прямо через слои одежды, находясь в кармане. Зная о чувствах подруги, Паша не думал о том, что совершает сейчас ошибку, помогая Рите. Он просто хотел быть рядом, но не давал ей каких-либо надежд. Казалось, что всё уже слишком очевидно, хотя слов было сказано катастрофически недостаточно. После душа Рита выглядела уже намного лучше, сама вышла из ванной, надела халат и полотенце на голову, закрутив его в тюрбан. Ребята прошли на кухню и Рита поставила чайник, а Паша сел на своё место на небольшую банкетку у стола. Рита стояла к нему спиной, доставала кружки, чайные пакетики, клала сахар, в общем, делала всё, чтобы не оборачиваться и не смотреть на Личадеева. — Родители на работе? — Паша решил разрядить обстановку, хотя вопрос был самым очевидным из всех возможных. Типичный Паша. Рита усмехнулась. — Нет, умерли. И типичная Рита. — Ладно, тогда соболезную тебе. Снова молчание, после которого Рита повернулась в сторону Паши, и, посмотрев ему прямо в глаза, на полном серьёзе проговорила: — Спасибо. — Её голос снова дрогнул, но на этот раз она смогла сдержаться. Рита поставила чай перед Пашей и села рядом с ним, хотя, обычно, садилась напротив. Было так странно и неудобно осознавать, что Рита просто стесняется посмотреть ему в глаза. — Если честно, я не знаю, с чего начать. — Паша наклонился к кружке и подул на чай, сделав после этого маленький глоточек. — Прости меня. — Да, я знаю. — Личадеев усмехнулся. — Я думал об этом, много. Ты должна понять меня, это всё, что я прошу. И мне нужно время, много времени. — Я всегда пыталась тебя понять, ты же знаешь. Ты сам сказал, что мне это так и не удалось. Хоть кто-то вообще сможет тебя понять? — Надеюсь, что да. Думаю, что да. Рита замолчала и повернулась в сторону Личадеева, посмотрев на него как-то слишком пристально. — И кто же это? — Я не знаю. — Паша соврал и оба это понимали, но не в Ритиных интересах сейчас было говорить хоть что-то по этому поводу. Напряжение было почти невыносимым, и Паша с грустью подумал о том, что прежней дружбы не будет уже никогда. Рита до сих пор оставалась такой родной и близкой, но рядом с ней Паша ощущал себя не в своей тарелке, и это было ужасно. — Никогда не обещай чего-то, в чём ты не уверена. — Попросил Паша, смотря ей в глаза. — Это может разбить человека вдребезги. — Я знаю. За то время, пока я сидела в своей комнате, у окна, я поставила на пустых обещаниях крест. Урок был очень убедительным и доходчивым. И, блять. Паш, ты не представляешь масштаба того, какую вину я испытываю перед тобой, и насколько сильно я благодарна за то, что ты сегодня пришёл. Паша улыбнулся, шумно выдохнул и притянул Риту к себе, наклонив её голову к своему плечу. — Я должен был прийти. Что бы ни произошло, я считаю тебя лучшим явлением в моей жизни. И, не знаю, как, но мы всё наладим. Если подумать логически, то… — Паша пытался подобрать слова, — хотя, нет. Не знаю. Паша хотел сказать Рите что-то типа «ты не должна чувствовать вину, ведь ты просто переспала с классным парнем, да и все вокруг думали, что к этому идёт, а я-то здесь и не при делах вовсе.» Но он был при делах. При чём и со стороны Юры, и со стороны, как оказалось, Риты. Паша не мог ограничить Риту в её действиях, потому что она не принадлежала ему, потому что он сразу дал понять, что не сможет принадлежать ей. Но, что касается Юры… Она же знала. И, в тот момент, сделала она это почти специально. — В общем, мне просто нужно время. — Снова повторил Паша, а Рита кивнула. — Хочешь печеньку? — Рита подняла голову с Личадеевского плеча и встала к полкам, пытаясь найти там пакет. — Давай, я, вообще, голодный. Сразу после школы. Кстати, я сегодня был на первом уроке, и это был русский. Рита аж уронила пакет, который достала с верхней полки. Хорошо, что мама всегда завязывала их. — Блять, ну почему я решила пострадать именно сегодня? — Рита простонала. — И что? — Она забыла собрать у нас телефоны и просто в е с ь урок смотрела в мою сторону и улыбалась. Рита засмеялась, и у Паши на душе потеплело. Удивительно, как истории про русичку радовали учащихся этой школы. — Ну всё, — Рита развязала пакет и положила его перед Пашей, — заряд позитива у неё на неделю вперёд. А вообще, это статья. Уверена, что залипать на своих учеников в школе — строго-настрого запрещено. — Я надеюсь, что она вспоминает обо мне только в школе. Страшно представить. Рита фыркнула. — Фу, это мерзко. И, вообще, с чего ты взял, что она залипает только на тебя? Может, она выбрала себе по красавчику из каждого класса и кайфует все уроки подряд. — Точно нет, я уточнил. — Паша покачал головой и сделал глоток чая, запивая им печенье. — У неё? — Глаза Риты округлились. — Нет, у учащихся одиннадцатого класса. На них она не залипает. — Ты теперь со старшаками общаешься? — Только с некоторыми. — А, — поняла Рита. — Ну, круто. Повисла неловкая пауза. — В общем, приходи завтра в школу, пожалуйста. — Паша встал из-за стола и отряхнул свои джинсы от крошек. — Или приходи ко мне утром. Не уверен, что смогу повторить свой подвиг с ранним подъёмом два раза подряд. Рита кивнула. — А Музыченко… он никому не рассказал, не знаешь? Паша даже удивился. — Конечно, нет. Он же не скот, ты сама это знаешь. — Типа того. — Рита пожала плечами. Наверное, она подумала о том, что, ни будь он скотом, она не оказалась бы в такой ситуации. — Ты не останешься? — Рита смотрела на Пашу просяще. — Не сегодня. Тебе нужно прийти в себя, сделать уроки и навести в комнате хоть какой-то порядок. Приходи в себя! — Паша взял Риту за плечи и немного встряхнул её. — Хорошо. — Согласилась Рита и проводила его до двери. — Что бы я делала без тебя? «Без меня ты бы не натворила всего этого дерьма.» — Невольно подумал Паша, пока обувался, но вслух сказал: — То же самое, что и я без тебя. Ничего хорошего. Обняв девушку напоследок, Личадеев вышел из квартиры с приятным чувством выполненного долга. Да, всё определённо могло пройти гораздо хуже. Как только Паша вышел на улицу, на него налетел разъярённый отец Риты, взяв его за воротник его куртки. Мужчина был ниже самого Личадеева, но он был довольно силён и очень сильно зол. — Что ты там делал? — Он буквально рычал. — Оставьте все её в покое. Как же я жалею, что она вообще перешла в эту проклятую школу! Не успел Паша испугаться или сказать что-то в ответ, откуда-то со стороны выбежал Музыченко, и вид его был не менее разъярённый, чем вид взволнованного отца. Не разбираясь, Юра буквально вырвал Пашу из рук обидчика, толкнув второго так, что он потерял равновесие и, сделав пару неуклюжих шагов назад, плюхнулся на пятую точку. Паше стало страшно, конфликт назревал колоссальный. — Стой! Стой ты! — Паша выставил руки перед собой, встав между Юрой и упавшим мужчиной. — Познакомься, это папа Риты, Андрей Викторович. Юра позеленел, а Паше захотелось рассмеяться ему в лицо, но это усугубило бы неловкую ситуацию ещё больше. Вместо этого он развернулся и подал мужчине руку, чуть наклонившись. — Очень прошу его извинить. Он думал, наверное, что Вы очередной хулиган. Они любят меня побить. В душе Паши цвели цветы. Они распускались прямо в грудной клетке, доставляя такое удовольствие, что, казалось, обычному земному существу было просто невозможно его пережить. Юра ждал его. Юра не знал, сколько Паша пробудет у Риты, но всё равно находился рядом и ждал. А Паша даже не успел ответить на его сообщение. Юра вступился за него. Возможно, он ждал потому, что хотел узнать, всё ли у Риты в порядке, хотя он мог просто позвонить, но вот вступился он точно не из-за Риты. Он даже не подумал, нужно ему это или нет, а просто взял и побежал, моментально отцепляя руки мужчины от Личадеева. Это был старый-добрый Юра, готовый прийти на помощь человеку, который ему дорог. Паша был ему дорог, и с каждым новым Музыченковским действием он начинал постепенно верить в это. Было очень страшно, в итоге, разбиться о скалы собственных иллюзий и выдумок, но как вообще можно было контролировать это, находясь рядом с ним? В любом случае, даже если придётся падать — Паша был готов пережить это. Он и так получил уже слишком много, о таком даже мечтать было нельзя. Мужчина отряхнул задницу и хмуро посмотрел в сторону Юры. — Этого я не знаю. Твой телохранитель? — Нет, просто наш общий с Ритой знакомый. — Эти слова Паша из себя выдавил. Ну, это лучше, чем «это чувак, который на днях трахнул Вашу дочь, которая теперь депрессует, а ещё, кстати, я по нему сохну уже пару лет.» — Юра, — Музыченко смущённо протянул руку взрослому, но тот на рукопожатие не ответил. Паше хотелось провалиться сквозь землю и забрать Юру с собой. — Ладно, мы уже уходим. Но, если Вам интересно, Рита выпила чай и привела себя в порядок, сейчас делает уроки и завтра пойдёт в школу. Отец девушки удивлённо поднял брови и, наверное, пытался придумать что-то в ответ, но вместо этого кивнул и пошёл к своему подъезду. Проводив его взглядом, Паша развернулся на пятках и широко улыбнулся. — Что? — Ты уже определись, Юрочка, бьёшь ты меня или защищаешь. — Зависит от ситуации, — отмахнулся Музыченко, но Паша был готов поклясться: его щёки покраснели. Щёки Юры Музыченко покраснели. Он смущался из-за Паши. Ради всех этих мелочей, по мнению Личадеева, стоило жить на этом свете. Ну, и ради искусства. Хотя, лично для Паши, Юра Музыченко был самым главным, интересным и прекрасным направлением в искусстве из всех. Про него хотелось и писать, и играть, и петь.