To Tokyo

Количеством жителей Токио не сравнится с Пекином и Шанхаем — на душных улицах не протолкнуться — но даже в нём потеряться легко, точно в Аокигахаре. Еще проще потерять кого-то: до щемящей тоски в груди важного, сравнимого с драгоценным кусочком души. Смешливые глаза и окрашенные в рыжий пушистые волосы до плечей; перманентно клетчатый пиджак, расшитый кандзи — образ настолько адаптированный под культуру его страны, что порой скулы сводит. Юта-сан весь немного неправдоподобный, будто из аниме шагнул в реальный мир и решил остаться; но руки его самые нежные и теплые. Сычен еще помнит их на своей шее и щеках: как длинные худые пальцы вели от края губ до припухших век, стирали слезы и касались ямочек во время улыбки. Как изучали они же плечи и выступающие ключицы, следом — заведи за спину — позвонки. Губы улыбались, а пушистые ресницы щекотали кожу. Он состоит из ощущений и чувств, из размытых картинок со страниц манги и журнального глянца хайлайтером на коже. Что насчет прогулки под цветущей сакурой? Сычен впервые ее с Ютой увидел и там же — долгий сладкий поцелуй (яблоко в карамели одно на двоих), они прижимались друг к другу, будто являясь неразлучным целым, будто не оставалось мира вокруг, лишь губы эти, руки, спутанные пряди. Крепче и теплее, напористее и желаннее — по другому никак. Над их головой взрывались фейерверки, а под ногами плескались карпы, сплетаясь в клубок сродни змеиному. Ночь не могла закончиться. Но Сычен просыпается в мире сияюще-белом: его кристаллизированная боль, страдание, ослепительная реальность, которой лучше бы не существовать. Что за провода из рук и бинты по всему телу? Откуда такая ломота, неужели эффект бессонных суток, когда они с Ютой кружили по фестивалю в танце и масках кицунэ, точно персонажи дорамы, чего-то исторического и завязанного на романтике. Кома на пять месяцев: вместо того дождливого октября уже весна и цветение вишни прямо под окном палаты. Тэен впервые плачет при нем и целует кисти рук, запястья; просит прощения и клянется больше ошибок старых не совершать, не отпускать так легко и беречь как никогда раньше — а Сычен не может признаться, что не помнит, в чем вина Тэена. — Так почему Юта не пришел? И менеджер? Непонимающий взгляд и: «Кто такой Юта?» Закрывая глаза, Сычен откидывается на белые подушки, накрывается белым одеялом, вокруг него белые стены, давит тяжестью белый потолок; от яркости красок фестиваля в мультипликационной Японии нет ни следа, не считая пятна крови в области груди. Точно так же под ребрами занесенная снегом пустыня. Те фотографии из Японии, которые под сакурой и совместные — Юты на них нет. И Доена, Тэиля — их тоже. — Я и Айдол? Лидер группы? Что с тобой, Сычен, мне позвать врача? — Пожалуйста, нет, — он давится слезами и ищет внутри хоть немного от жара костра, близ которого они всеми сидели — он есть. Как есть фотографии рядом с ним, Тэен показывает трясущимися руками, но силуэтов там двое: лишь они. А кто снимает? Какой-то доброжелательный японец, и его точно не Юта звали, и волосы его были не цвета пламени или лисьего меха. Двадцать шестое октября — это точно тогда случилось? Юта в этот день родился — черная тойота на красный свет делит жизнь Сычена с четким «до» и «после», его размазывает по асфальту и впечатывает в Японию — туда же, от марки машины, до билетов в кошельке, ведут все ниточки. Вот и выходит сейчас: поиск в Токио, он сплошь из неона и счастливых криков, но без Юты рядом совершенно пустой. Воет ветер на вымерших улицах и осыпаются стекла смертельно опасным снегом на асфальт, терзая нежные лепестки сакуры. Моргнешь — и снова перед глазами эта толпа подростков, молодежь харадзюку, Юта и Сычен были среди них, в одежде стиль — каваи и косплей, они словно Гил и та милая девочка, вот только обнимались бесконечно долго. Возможно, исчез не Юта, а сам Сычен? Растворился в воздухе и ветром его частицы перенесло в мир иной, где нет их как группы, а Юты — как человека с самыми долгими поцелями, терпкими духами, дорожками вен, осыпанными глитерами, чтобы скрыть синеву — синий цвет грусти. И небо над головой кисляще голубое, Сычен надвигает солнечные очки, на голову капюшон, в руках карта и отмечен их маршрут; к прохожим бросается со своими нелепыми описаниями, но никто Юту никогда не видел. Билеты в Корею так и не куплены, потому что, кажется, улететь — предать. Он не мог не существовать, не могло быть, чтобы каникулы в чудесной Японии оказались лишь картиной его больного, разбитого сознания, не мог Юта состоять из электрических импульсов в поврежденный мозг (но почему забыв так много из прошлого, Сычен не забывает даже его щербинку меж зубов и россыпь веснушек на носу по весне?) На фоне спящего вулкана в окружении вишен Юта в юкате, босоногий и растрепанный, тренировал выпады катаной, пока развешанные на стенах маски («хання», запомни их название) с демоническим искажением рыдали над теми, кто в свое время пал от лезвий наточенных ради войны. — Война — она и сейчас, Сычен, мы просто не воспринимаем ее как раньше. Вся жизнь наша война с этими движениями, наркотиками, пугающими битами в современном электро, — он размышлял в перерывах, а потом быстро целовал в оголенные плечи Сычена и поправлял ему жаркое неудобное кимоно. Как жаль, что тогда им было комфортно и в молчании; сейчас поразительно не хватает диалогов ни о чем и о целой вселенной одновременно. Сбегая по склону холма к реке, словно наяву видит впереди Юту в его куртке цвета хаки, на спине свернулся вышитый изумрудный дракон, объятый пламенем. Он подмигивает голографическим глазом, подразнивает, смазывает ту улыбку, что заметна на полуобороте головы, что предназначена из мира с его семью миллиардами людей только Сычену. И звенят нежные колокольчики, подвешенные на ветвях сладко пахнущей сакуры с лепестками цвета заката. Это абсурдно — каменный мост тот же и под ногами карпы. Хлеб кукурузный едят настолько же охотно, но никто не расскажет про различия их пород и невозможно прекрасный цвет чешуи будто со старинных картин японских художников. Сычена накрывает большой волной Хокусая, но вытащить его некому — Юта руку не протянет. — Я не застал ни одного землетрясения, но рядом с тобой действительно чувствую, какого это, когда земля уходит из-под ног. — Ужасный флирт, — Сычен толкал его локтем в бок, а Юта хватал за руку и обнимал крепко-крепко. — Я знаю, но тебе нравится это безумие, признай. Где же заметки путевые, которые он в телефоне Сычена оставлял, потому что свой доставать из рюкзака ленился? Которые о косплеерах и тесных тропах, заросших ликорисами, о небе звездном, об одном на двоих коктейле, украшенном белоснежной орхидеей из бумаги и клея, о горячим источникам и васаби, жгущем губы. Их не существует, потому что и Юты — тоже? Верить в это нельзя. Стрелка компаса подрагивает, но так и не приводит к тому единственному, который сердце научил любить и — страдать. И иногда в толпе мелькают знакомые рыжие волосы, собранные в хвост. Резинка: розовая, ее Сычен подарил, это была его первая на японском произнесенная фраза: «Тебе, чтобы волосы собрать». Юта ответил тогда на китайском — точно помнит — и губами мазнул по щеке, оставив на ней влажное ощущение бальзама с медом. Карту в рюкзак, компас в карман, улица слишком людная и шумная, не до конца зажившие раны ноют, а голова болит — обезболивающее перестал принимать еще неделю назад. Пока отступление домой, но завтра снова на поиски. Где-то в Токио, Осаке, Иокогаме, Киото или на остальных островах Сычен отыщет Юту и вновь к себе прижмет в танце под барабаны и флейты лесных духов. Главное не сдаться. Никогда.