терновник в снегу

капля за каплей вытекает из. бьорн думает, что похоже на кровь, но кровь куда горячее — и ещё при нём. он слабо облизывается, пытаясь понять, жив ли. капля за каплей. не кровь. снег. стекает по венам вальгаллы на землю; то ли тор, то ли один, то ли валькирии перерезали себе горло, чтобы выть в сугробы этим белым-белым-белым холодным — кровь всех небес укрывает землю чистотой. хочется смешать со своей, чтобы точно — поближе к небесам. а ближе, чем к небу, хотелось быть к нему. голос так слаб — снежинки его перекроют — и бьорн боится что-то прохрипеть. аскеладд, конечно, самый умный, только он не поймёт дел человеческих и простых. он мыслями — там, где рождается снег. там, где заканчивается любая кровь. бьорна мутит; смерть так близко — не ближе, чем аскеладд. она не пугает, даже не выглядит страшной, умной или сильной — совсем на аскеладда не похожа и поэтому не нравится. аскеладд — покрытый пеплом — на самом деле хотел бы быть покрыт королевской мантией и влюблённым взглядом. по крайней мере, такое бьорну снится, чем он и делится, хрипловато смеясь: — на тебе иногда корона из таких веток, знаешь, с шипами. — тёрн, — подсказывает аскеладд. бьорн кивает. может, и он. слова пропадают из головы — капля за каплей — оставляя совсем немного. вальгалла, смерть, дружба. аскеладд. бьорн не врёт себе и знает, какое слово ни за что не отпустит, даже если его кровь смешается со снегом вся. эй, скажи, что это будет красиво. что тебе это будет сниться. — убей меня, — говорит бьорн устало и честно. аскеладд не говорит: да что ты, тебя вылечат. они знают — нет — и ещё они знают, что это должен быть бой, потому что иначе бьорна не заберут в его рай. (и бьорн достаточно наблюдателен, чтобы понять, что аскеладд собирается в иной рай; а значит, земной срок — всё, что им было отведено. и это — самое страшное.) — спасибо, что зовёшь для этого меня, — чуть кланяется аскеладд. это большая честь — быть последним. быть единственным. этот снег — последний, который целует бьорна; он растает, и новый придёт без него. может, кровь-снежинки лягут в ладони аскеладда, если он доживёт. может, станут мостом — приветом из ада-рая — чтобы аскеладду не спалось, чтобы ворочался, вспоминая, но чтобы потом этот же снег — на угрюмую улыбку — после воспоминаний чтобы не жалелось ни о чём. — я… но бьорн не может сказать, что он; аскеладд даёт ему ещё времени. вообще-то они уже много украли у вечности. им давно пора на покой. в ночи, когда не так больно, бьорн улыбается, вспоминая, что они с аскеладдом плохие. и миру станет гораздо хуже, когда аскеладду больше нечего будет терять. то есть — когда он собственным клинком пронзит сердце, которое находило в нём что-то хорошее. бьорн не просто единственный друг — единственный снег, который аскеладд хочет удержать в ладонях подольше, жалея, что кровь так горяча — единственный монстр, который в другом монстре нашёл своё потерянное человеческое. зима сурова; они её ненавидят и любят. для бьорна она не закончится никогда; она проводит с ним ночи и смеётся неожиданно по-мужски хрипло, смешивая датский и валлийский в разговоре, и бьорну немного обидно, что он так и не узнал всего, и всё же — он знал больше всех, поэтому пусть вечная зима насмехается над ним и подснежными-подкожными чувствами, что шипами — тёрн, да? — застревают в горле. он задушит её одним словом, когда поймёт, что аскеладд тоже готов. бьорну хочется, чтобы для аскеладда их поединок что-нибудь значил. поэтому, когда он говорит своё — завтра — он внимательно смотрит. аскеладд — это вечная мерзлота, и из-за этого бьорну даже больнее, чем от смертельной раны. — прямо в сердце, пожалуйста, — тихо просит он. ты ведь уже так сделал. аскеладд не попадает в сердце — руки отчего-то дрожат, может, от холода, может, от недавних ран. может, от осознания, что их земная вечность — вдребезги. — прости, я… — не надо, — бьорн кашляет и тянет аскеладда к себе. — я хотел быть твоим другом. и прежде, чем аскеладд отвечает, они оба понимают, что дрожь в руках — это эхо от вечной мерзлоты, которая покрылась трещинами. — ты был единственным моим. в бьорне тоже что-то ломается — может быть, тёрн покрывается цветами. — отпусти меня. забирай лепестки и весь мой снег к себе. аскеладд отпускает — целует в лоб — словно снова кинжалом в сердце — на сей раз без промахов. бьорн закрывает глаза — аскеладду хочется, чтобы ему нравилось то, что он видел перед собой в самом конце. он накрывает бьорна своим плащом. когда время придёт — а это будет скоро, аскеладд уже слышит, как его смерть спускается с неба — капля за каплей, растворяясь в снегах — они вряд ли встретятся за чертой, поэтому аскеладд не просит дождаться, хотя ему очень хочется. душит цветы своего тёрна голыми руками — пусть в царапины попадают снежинки, смешивая кровь и холод, будто связывая с бьорном ещё немного. аскеладд стоит над мертвецом неестественно прямо. впереди ещё ждут битвы, интриги — и смерть. ему больше нечего терять. “пора тебе творить злые дела”, — вплетается пожелание бьорна между льдин и прорастает неизвестным цветком. от земной вечности правда осталось так мало — и она будет заполнена усталым трауром. — я посвящаю всё оставшееся — тебе, — угрюмо кончиками губ усмехается аскеладд. и его улыбки нежно касаются отчего-то горячие снежинки.