3
9 января 2026 г., 11:26
Тея взяла кольцо — золотое, с фианитами и сапфиром в центре — подарок Реваза. Она не пошла в «Ювелирторг», потому что знала — там спросят паспорт, запишут фамилию. Вместо этого, прогулявшись до рынка, нашла окошко с надписью «Ремонт часов, очков и украшений», постучала и спросила у очень худого, горбоносого мужчины в берете и синем рабочем халате, не знает ли он, где можно продать кольцо. Умными, цепкими глазами мужчина обежал Тею взглядом и сказал:
— Зайдите со двора.
Старый, сырой и облезлый двор встретил Тею длинным темным проходом, но она продолжила идти вперед. Открылась дверь и тот же мужчина, выглянув, снова внимательно осмотрел Тею с головы до ног. Она ответила спокойным взглядом, зная, что ее внешность и вещи говорят в ее пользу.
— Проходите, — последовало сухое приглашение.
Мужчина осмотрел кольцо с лупой в свете маленькой, но яркой лампы, освещавшей его рабочее место, и сказал:
— Золото по весу, камень по каратам.
Тея поняла, что это означает «по цене лома», но согласилась. Деньги ей были нужны.
Тея надеялась, что сможет устроиться учительницей рисования в какую-нибудь школу, возможно даже в сельскую, где-нибудь в окрестностях Батуми — ведь квартиру все равно надо будет освободить к возвращению хозяина. Паспорт у нее был с собой, но для трудоустройства ей нужна была еще хотя бы трудовая книжка. А та лежала в отделе кадров театра, где работал Реваз и куда художником-оформителем ее устроил по блату свекор вскоре после свадьбы.
Тея написала заявление на увольнение по собственному желанию и письмо Кетеван — подруге, с которой они вместе учились в Академии художеств, с просьбой передать это заявление, без конверта и не лично в отдел кадров театра. «Лучше всего, попроси отнести кого-нибудь из мальчишек на углу у школы», — написала Тея. Кетеван была единственной, кто был достаточно эмансипирован и при этом не входил в круг общения Теи последних лет. Оставалось надеяться, что обида прерванного общения не заставит Кети отказаться.
Утром, покормив Арбузика, сходила на Главпочтамт, купила конверт, марку и отправила письмо в Тбилиси, обратным адресом указав здание вокзала.
С даты отправки Тея отсчитала четыре недели. На всякий случай накинула еще пару дней.
Арбузик все так же сбегал, едва пожрав, но Тея теперь не торопилась его кормить, сообразив, что в режиме ожидания он как раз стремится быть видимым — сидит на перилах. Так что Тея сначала рисовала, потом кормила и пила кофе, а потом шла гулять в Пионерский парк. Там она по настроению тоже делала наброски — ив, платанов, бликов на воде. Получалось чуть лучше, чем раньше, но все равно она была недовольна.
Денег Тея старалась тратить поменьше — основная сумма от продажи кольца предназначалась для поездки в Тбилиси. Тея не хотела забирать с собой сумку с вещами, которую привезла — и чтобы не возить вещи туда-сюда как лишнюю тяжесть, и чтобы оставить в Батуми что-то осязаемое, подтверждающее — она здесь была и вернется. Но понимала, что может не вернуться. Поэтому перед отъездом, купив билет, написала записку.
«Андро, если к Вашему приезду, меня здесь не будет, но останется часть моих вещей, прошу не беспокоиться и не искать меня.
Так вышло, что мне нужно уехать, и я не могу заранее знать, когда (и смогу ли) вернуться в Батуми.
Остающиеся вещи в основном не новые. Если сочтёте возможным, отдайте их тем, кому они могут пригодиться. Мне было бы приятно знать, что они послужили кому-то ещё. Если что-то покажется Вам лишним — поступайте по своему усмотрению.
За время, которое я провела в этой квартире, я искренне Вам благодарна. Здесь мне удалось немного прийти в себя и подумать. Это важно, и я этого не забуду.
С уважением и благодарностью,
Тея»
Оставлять вещи или записку тете Дали Тея не стала — не хотела впутывать пожилую женщину в возможный конфликт с ее родителями еще больше.
А записку, адресованную Андро, положила в гостиной, на столе, поверх стопки набросков Арбузика. Собрать вещи в сумку ей не хватило мужества, она оставила все, как есть, за исключением кухни, где выкинула все скоропортящиеся продукты и нарезала в блюдце Арбузику всю оставшуюся колбасу. Если сам за один раз не съест — вернется еще. Или другие коты учуют и доедят.
На вокзале в Тбилиси Тея позвонила из автомата в театр и спросила, получено ли ее заявление на увольнение и когда можно прийти за трудовой книжкой. После секундной заминки голос ответил, что да, получено, и она может подходить после обеда. Тея осторожно выдохнула, поблагодарила и положила трубку.
На автобусе она доехала до ЗАГСа и там заполнила заявление на расторжение брака. Поколебавшись, все же вписала в графу «причина» «не сошлись характерами». Сотрудница спросила:
— А муж где? И его заявление?
— Муж в командировке сейчас.
Работница ЗАГСа пробежалась по заявлению глазами еще раз, посмотрела на Тею и протянула заявление обратно:
— Развод по заявлению только одного из супругов только через суд.
За время обеда Тея успела доехать до театра. Глубоко вдохнув, сжала пальцы и вошла с черного входа. В отделе кадров сотрудница с непроницаемым лицом выдала ей трудовую и заставила расписаться в книге учета. Вот здесь надо было уже не просто торопиться, а бежать. Да, Реваз был на гастролях, но Тея была уверена, что свекру позвонили — не могли не позвонить, ведь это он устраивал ее на работу.
Быстрым шагом Тея вышла на улицу, толкнув тяжелую дверь. В переулке, куда выходил черный вход, было тихо и совсем мало прохожих. Оставалось свернуть на улицу, дойти до остановки, поймать такси или сесть на автобус.
Ее схватили за локти сзади, едва она свернула из переулка. Тея пыталась сопротивляться, но лишь ударилась локтем о дверцу машины, в которую ее запихнули. Там уже сидел один из друзей брата, следом втиснулся второй. Тея оказалась плотно зажатой посередине. И пока шипела от боли в локте, Тамази хлопнул передней дверью и завел машину.
— Надо же, до замужества меня не воровали, — пошутила Тея. Ушибленный локоть отдавал в плечо и запястье противной, электрической болью.
— Помолчи, — обдал ее презрением Тамази с переднего сиденья.
Точно так же, держа за ушибленный локоть, Тамази дотащил Тею до лифта, а потом от лифта в квартиру. На звуки из кухни вышла мать, с полотенцем на плече. При виде Теи, она издала полузадушенный возглас возмущения и наотмашь стегнула ее полотенцем, один раз, другой.
— Эгоистку мы вырастили! Неблагодарную эгоистку! Хочешь Академию художеств — пожалуйста! Лучше всех одеваться — пожалуйста! Замуж за кого выберешь — пожалуйста! Детей сразу не хочу — пожалуйста! — Удары сыпались и сыпались, но Тея оставалась на месте. — Ни о ком, кроме себя, думать не научилась! Ни о чем, кроме «сейчас вот так хочу»! Позорница! Отцу сердцем плохо — тебе плевать! Мать чуть с ума не сошла — тебе плевать! Брата позоришь, мужа позоришь — и хоть бы что! Неблагодарная! В детстве не била, жалела. А надо было — может, теперь бы не пришлось!
Мать выбилась из сил, замах полотенца стал слабее, а потом она остановилась. Посмотрела в глаза, а Тея в ответ постаралась не заплакать от боли. Пощечина, полученная напоследок, отдавала гневным бессилием.
— Тамази, уведи ее, плохо мне. Дышать нечем.
Брат запер Тею в детской, с Гио. В этом было и давление, и возможность освободить Нану от ежеминутного присмотра за ребенком. Гио сначала осторожно наблюдал за Теей, сидя в манеже, а потом неловко и неуверенно встал на ноги, вцепившись в край и загукал. Тея подошла и взяла его на руки. Встала с Гио у окна и принялась наблюдать с высоты шестого этажа сквозь тополиные ветви, как внизу ездят машины, ходят люди.
Позже пришла Нана с пюре для ребенка и тарелкой мамалыги для Теи. Накормив Гио, она ушла, но вскоре вернулась со школьной тетрадью и ручкой. Положила возле Теи.
— Просили передать, что ты не выйдешь, пока не извинишься. И пока не напишешь письмо Ревазу.
Рубцы от ударов на плечах и предплечьях припухли и болели. Но сейчас Тея больше всего жалела о том, что вообще поехала обратно в Тбилиси. Она могла бы с паспортом уехать из Грузии в любую другую республику СССР, сделать там новую трудовую. Или работать нелегально, но это была бы низкооплачиваемая и черная работа. Но, избалованная благополучием, побоялась.
Она просидела в комнате Гио пару дней, потом открыла тетрадь — с большими и малыми линиями и красными полями, для грузинского правописания — и начала писать.
«Ты был прав, Реваз. Я слишком увлеклась мелодрамой, а жизнь вмещает куда больше жанров. Мне жаль, что я была так наивна.»
В обед Нана забрала тетрадь, а вечером вернула со словами:
— Мало. Сказали, чтобы попросила прощения и обещала быть хорошей женой.
Следующие дни Тея просто лежала, прямо на полу, на ковре, периодически вставала, возилась с племянником и снова ложилась.
Нана пришла, усадила Гио в высокий стульчик и принялась кормить. Аккуратно набирая пюре в ложку, сказала:
— Ансамбль хотят отправить на зарубежные гастроли. Проблемных за границу не выпустят. А если Реваза заменят на другого солиста — сама понимаешь… Чем больше ты тянешь, тем больше они злятся.
Она переписала письмо, и его забрали. На следующий день Тею переодели, привели в порядок и повезли к свекрам — извиняться.
— Тея, девочка моя, ты устала быть и на работе, и за Ревазом ухаживать, я понимаю, — мягко сказал свекор. — Но надо было сказать. Зачем молча? Зачем убегать? Мы же не чужие, все понимаем. С батоно Арчилом я поговорил уже — никаких проблем в театре не будет. Будь дома, жди Реваза. Вернется — я с ним тоже поговорю. Не дело это, не маленький. Тебе теперь на ребенка надо время, пусть со своими диетами сам справляется. А ты к доктору сходи, Нанули уже договорилась — лучшего специалиста нашла. Поняла, моя девочка?
Тея кивнула.
От свекра со свекровью ее отвезли в квартиру Реваза.
Паспорт и трудовую не отдали.
Свекровь — Нанули — на следующий день отвела Тею к гинекологу. Ей сняли спираль и взяли кучу анализов, в том числе на все возможные венерические заболевания. Тея внутренне усмехнулась, поняв, что после ее «напишу, что изменила» и двухмесячного отсутствия родители Реваза решили подстраховаться.
