Сильнее любопытства

      Виктор откидывается на прохладные простыни и, закрывая глаза, думает: «Хорошо, что Мия уже спрашивала об опыте с парнями и вряд ли спросит ещё раз». Хорошо, что Мие и в голову не придёт задавать одни и те же вопросы повторно. Хорошо, что…              Остаток фразы растворяется где-то в глубине сознания. Хватка на бёдрах становится сильнее, когда Макс подтаскивает его ближе, резко дёргая на себя.              Совесть не мучает Виктора. Он столько лет живёт, что вовсе позабыл о совести. Мия не узнает. Её хорошенькую головку незачем забивать такими вещами. У неё достаточно проблем и поводов для переживаний. Виктор попросту не позволит ей узнать.              — Вампиры лишь притворяются благородными и высоконравственными, — Макс ведёт по его животу ладонью, останавливается на границе с поясом брюк и смотрит сверху вниз с прищуром. Виктор отвечает с едва заметной холодной насмешкой.              Он не спорит. Вампиры — те ещё ублюдки. Они убивают, плетут интриги и пытаются выбиться повыше, на пригретое местечко, подставляя и выслуживаясь. Омерзительное зрелище. Виктор ещё молод в сравнении со многими, но и его уже тошнит от царящего лицемерия и лизоблюдства.              А Макс другой: экспрессивный, открытый, характерный и честный. Настоящий оборотень в своём истинном обличии. Не хватает только героических поступков и склонённой головы в дань уважения и клятве своему вожаку. Или принцессе. Максу ведь тоже нравится Мия?              Сдержать усмешки не выходит. Виктор манит Макса к себе, кладёт руку ему на затылок и целует, прихватывая клыками нижнюю губу. Виктор не любит уступать, поэтому Мия его. Макс теперь тоже его. И он только пренебрежительно пожмёт плечами, если кто-то решит доказать ему обратное.              — Не груби, — советует Виктор, разводя колени в стороны и позволяя Максу уместиться между ними. — Иначе я прокушу тебе горло. Знаешь, — он ведёт языком по часто бьющейся вене, чувствуя зашкаливающий пульс, — я бы тоже был не против попробовать на вкус оборотня. Мне нравится, как ты пахнешь.              Макс дёргается под ладонями. Мышцы на его спине напрягаются, но Виктор не позволяет ему отстраниться, скользя одной ладонью к затылку и путаясь пальцами в волосах, и продолжает низко говорить, позволяя в голос пробраться хрипотце:              — А ещё мне интересно, что будет, если обратить оборотня в вампира.              — Не интересно, что будет, если я сломаю тебе руку? — рычит Макс в ответ. От него пахнет несдержанностью, молодостью и горячностью. Виктору нравится. Виктор вылизывает его шею, поднимаясь к подбородку, и крепко держит. Макс — сильный, но Виктор сильнее.              — С рукой будет всё в порядке через пару часов, — хмыкает он в ответ и удовлетворённо выдыхает, чувствуя, как Макс начинает поспешно стаскивать с него брюки. Пряжка ремня негромко звякает в тишине комнаты, а Виктор, насмешливо наблюдая за чересчур торопливыми действиями, думает, что надо выбираться в Европу почаще.              Америка ему нравится, в Америке мало знакомых, меньше причин соблюдать приличия и присутствовать на званых вечерах, в Америке занятные люди. Виктор, которому люди надоели несколько десятилетий назад, находит аж целых двоих, кто смог его заинтересовать. В его случае двое — это уже много.              Мия пропадает днями и ночами, выискивая что-то на пражских улицах по поручению Ашей. Виктор позволяет ей делать, что необходимо, но всё равно предпочитает наблюдать. Он привык контролировать, он по-другому не любит и не умеет, но сейчас в его голове мелькает мысль, что обстоятельства очень удачные. И что Мии не следует возвращаться в гостиницу в ближайший час для её же блага. Виктор не выносит драматических сцен, они утомляют и навевают скуку. И гораздо проще будет отказаться от проблемной человеческой девчонки, но при этом чувство собственничества и лёгкого флёра любопытства из-за происходящего не дают убедить себя в правильности решения всё бросить.              — Не очень-то вежливо витать в облаках, когда ты с кем-то в постели, Ван Арт, — Макс стискивает его бёдра сильнее. Возможно, останутся синяки, но и они пройдут через несколько минут. Возможно, даже раньше, чем они закончат.              — Так постарайся для того, чтобы я не мог от тебя отвлечься, — откликается Виктор и только сильнее откидывается на подушку, когда в него проникают пальцы. Ему даже практически не больно. Боль — это для смертных, для тех, кто залечивает раны днями или даже месяцами. Виктору просто слегка неприятно — сначала, — а потом необычно и непривычно, но хорошо.              Макс явно знает, что надо делать. Действительно старается, сосредоточенно и шумно дышит, толкается в него пальцами и широко разводит их внутри. Виктор прислушивается к ощущениям и даже слегка сожалеет, что не пробовал раньше. Ему нравится, он даже не против, когда Макс трётся о его член собственным, оставляя внизу живота влажный след от мокрой головки.              — Если ты не поторопишься, то сам окажешься внизу, — Виктор берёт в ладонь, обхватывая, оба их члена, неторопливо скользит по всей длине и лишь немного двигает бёдрами навстречу движениям. Ему выдержки не занимать, но сейчас не хочется медлить. Возможно, позже. Возможно, когда они вернутся в Америку.              Там будет достаточно времени на всё, что придёт в голову. Целая ночь или даже две. На сколько хватит Макса. Виктор снова щурится и довольно улыбается уголками губ, которые тут же едва кривятся, когда Макс слушается и двумя толчками входит в него на всю длину.              — Я тебе зад не подставлю, — говорит он, нависая сверху, упёршись локтями в кровать. Виктор царапает ногтем на указательном пальце его кожу, гладит по ключицам и поддаётся каждому движению внутри себя.              Ему определённо следовало попробовать раньше.              Макс — забавный. Макс думает, что подставиться кому-то — унизительно. Эти мысли так похожи на смертных. Виктор бы рассмеялся, но вместо этого с его губ срывается слабый стон.              Унизительно — это истекать кровью и умирать от банальных ранений. Унизительно — это стареть и умирать немощным и больным. Унизительно — это знать, что твой отрезок — всего несколько десятков лет, а потом темнота и небытие.              Получать удовольствие — не унизительно.              И Виктор это демонстрирует, раскрываясь сильнее, обхватывая коленями Макса за бока и глубоко целуя его, не давая отстраниться даже на несколько мгновений.              Он всё-таки оказывается сверху. Седлает Макса, двигается на его члене и смотрит сверху вниз, впитывая реакции с его лица. Макс молод и несдержан, и, наверное, это самое прекрасное, что сейчас в нём есть. Пылкая юность всегда слегка пьянит, и Виктор, насаживаясь глубже, сильнее, наслаждается ей сполна — до последнего мгновения, когда Макс хрипло рычит, а он сам протяжно и приглушённо стонет, выгибаясь от удовольствия.              Мия возвращается глубоко за полночь. От неё пахнет промозглой сыростью и табаком. Была в каком-то клубе или баре. Виктор не спрашивает, он обещал. Вместо этого прижимает её к себе, когда она засыпает рядом, и смотрит на тёмное небо за окном. А утром за завтраком, привычно щурясь от слишком яркого света и пользуясь тем, что Мия отвлеклась на официанта, насмешливо кидает Максу пренебрежительное:              — И всё-таки я был сверху.              Макс закипает моментально. Под его крепко стиснувшими край стола пальцами едва слышно хрустит дерево, а Виктор, дёргая уголком рта, прячет лицо за чашкой крепкого кофе. Ему определённо стоит выбираться в Европу почаще, но только в компании интересных личностей.              Интересных личностей он уже нашёл.