А потом выпадет снег

— Это правда? Причина по которой ты покидаешь шоу? — Маме буквально влетает в комнату, игнорируя застывшего на пороге Юндона. Тот мнется пару секунд, выходит в коридор и осторожно закрывает входную дверь. — Да, — Ёнхун устал и не собирается ничего отрицать. — Бред, — Иссей хватает за рукав старшего, продолжающего равнодушно собирать почти готовый к отъезду чемодан, — Тогда посмотри на меня. — Чон послушно оборачивается, тут же натыкаясь на плещущиеся в шоколадных глазах отчаяние и обиду. — Скажи, что ты в врешь, — в голосе этого почти ребенка звучит хорошо различимая для Ёнхуна мольба. Где-то внутри Чона больно сжимается, казалось бы, давно закаленное безжалостной шоу-индустрией сердце. Он злится на самого себя, срывается и грубо выдергивает руку из некрепкого захвата. — А что? Если все эти слухи правда, — лицо юноши искажает горькая ухмылка, — тогда я больше не твой любимый хён, да? На долю секунды в глазах Мамехары скользит замешательство, он тут же опускает голову, не выдержав чужой, будто пронзающий насквозь, взгляд. Топчется на месте, нервно переступая ногами и пытаясь собрать воедино свои противоречивые мысли, и тяжело вздыхает потом. Впервые за несколько суток Ёнхун, пусть и почти неуловимо, но правдиво улыбается. Маме действительно похож на щенка. Старший застегивает чемодан и идет забрать из шкафа остатки — верхнюю одежду и то, что они приготовили с Юндоном для небольшой конспирации в аэропорту. Парни не собираются создавать там фанатский ажиотаж. Он замирает на мгновение, позволяя накрыть себя воспоминаниям. Все эти месяцы на шоу были для него очень трудными и такими драгоценными одновременно, он надолго оставит их в памяти, как и ребят с которыми успел сблизиться. И Маме, особенно Маме — его младшенького японского братика. Чон взрослый и не должен плакать, тем более перед другом, ведь скоро приедет такси и пора говорить прощай… — Докажи, — тихий, но решительный голос мальчика застает Ёнхуна врасплох. — Что? — также тихо спрашивает он. — Что ты действительно такой, как о тебе говорят, — резко повернувшийся к Мамехаре старший замечает все: его красное как у рака лицо, стиснутые до белых костяшек пальцы, ходящие от волнения желваки на скулах. Он мог отшутиться, но почему-то совсем по-детски рассердился. — И как? — Чон задал вопрос намеренно небрежно, спрятал в карманы брюк руки и лениво прислонился к стене. — Поцелуй меня, — Маме выпалил отчаянно и с силой зажмурил глаза. — Дурак! — если бы не выключенные из-за отъезда камеры, прилетело бы точно, на себя уже наплевать, а вот мелкий действительно идиот. Он что не понимает, что мог сломать своё такое хрупкое будущее? — Ты сейчас вообще думаешь? — Если ты гей, то тебе должно быть легко меня поцеловать, — Маме словно не слышит выговора и не собирается останавливаться. Он делает шаг в сторону деланно равнодушного Ёнхуна по-прежнему не открывая глаз. В других обстоятельствах это выглядело бы даже забавно. — Хватит, — старший отталкивается от стены и встает напротив взбунтовавшегося ребенка, — пора остановится, — он мягко обнимает его, успокаивающе хлопая ладонью по спине. — Докажи, — упрямо повторят тот. — По-твоему, что ты сейчас делаешь, дурачок? — Что встряхивает другого за плечи, заставляя открыть глаза. — Не уходи. Я пойду к режиссеру, скажу, что они не имеют право отчислять тебя, сфабриковав эту чушь про ориентацию, — Маме вновь закипает, готовый отстаивать хёна. — Иссей-ши, — тихо останавливает его Ёнхун, — это не ложь, — лучше так, пусть младший примет эту спешно придуманную японскими продюсерами «правду»… Чистый, наивный Иссей, он даже не подозревает, как работает эта циничная индустрия и что все уже давно решено… Никто из создателей шоу не предвидел ни скандала корейских сезонов ни всё возрастающей популярности корейцев в японском produce. Это стало проблемой. Объяснить все спорными контрактами можно было лишь для несведущего зрителя. Более просвещенным (читай оставшимся участникам шоу) подбросили версию про «неправильную ориентацию». В Японии с её консервативными взглядами подобное не то, чтобы абсолютное табу, но явно жирнейший повод для прекращения дальнейшей карьеры. Возможно ребятам объявят, что все было лишь слухом, но это не сейчас, а потом… Чон чувствует как напрягается, а потом словно сдувшийся шарик обвисает мальчик в его объятьях. — Тогда почему ты не стал? — Маме больше не пытается оттолкнуть от себя более высокого и сильного старшего, но Ёнхун отпускает сам и устало садиться на кровать. Внутри лопается какая-то неведомая для него самого пружина и парня начинает буквально трясти от горького, вызванного этой нелепой ситуацией, смеха. — Ты действительно все еще глупенький, Иссей-ши. Думаешь поцелуй поможет тебе? Вызовет отвращение и разом избавит от боли, разрушив все твои дружеские чувства ко мне? Считаешь, что вычеркнуть человека из жизни так просто? — Енхун в который раз смотрит в переполненные отчаянием глаза младшего. Так долго подавляемые слезы все-таки не выдерживают и капают вниз с длинных ресниц. — Прости, — Чону становится стыдно.Он взрослый и не может отыгрывать собственную, раздирающую его изнутри горечь на других. Тем более на Маме. Этом наивном и добродушном ребенке, к которому старший привязался за эти месяцы с необъяснимой даже себе самому силой. Он давно уже вскочил с кровати и снова сжал Мамехару в успокаивающих объятьях, — Маме-тян, прости… Ещё пять минут, они постоят вот так молча в стемительно темнеющей комнате, где слышны только часы и редки всхлипы уткнувшегося в хеново плечо младшего, а потом Юндон все-таки осмелится нарушить их горько-нелепое прощание и они уйдут, оставив Иссея одного и, возможно, не увидятся больше никогда. А потом, равнодушный и безликий, как ненаписанная глава будущей книги, выпадет снег…