Следуй за песней коричневого пианино

Начинать всегда нужно с самого начала, а затем не упускать ни единой детали, как бы много их ни было. У Чимина их больше тысячи. Тысячи деталей, составляющих из него того, кем он является — за его спиной уже больше тысячи лет. Он — бессмертное божество, покровитель искусства, музыки и танцев. В разные времена его называли Аполлоном, Фебом и Айхи. У него не было конкретного имени, но такому великому существу оно было и не нужно. Провожая столетие за столетием, было достаточно того, что ему поклонялись и восхищались им. Приятно вспомнить, какие пиршества и праздники ему устраивали в Древней Греции. Золото стало его добрым и единственным приятелем в те времена, и этого было достаточно. До некоторых пор. Шел девятнадцатый век нашей эры, Чимин перебрался в Англию. Уже давным-давно он обнаружил, что люди стали меньше верить в богов, но искать успех мирскими способами отнюдь ему не претило. Он был лучшим танцором, существующим на этой планете, лучший среди людей, лучший среди богов. Дорога к славе, даже если он притворялся человеком, лежала у его ног и была ровна и светла, как ни у кого и никогда. Он получил богатство и известность, и люди снова стали называть его богом, не зная, что абсолютно правы. Но в конечном итоге Чимин старался не общаться с ними больше необходимого. Привязываясь к кому-то, он мог поставить под угрозу свою жизнь, так что правило было просто — ни одной живой душе не было позволено знать о его истинной сущности. Однако в мире, в самом деле, было много талантливых людей. Не настолько талантливых, как он сам, но все же. Раз в столетие у него возникало желание взять одного из них под свое крыло — это даровало бы человеку удачу и неизбежно он смог бы добиться многих вершин, не известных другим раньше. Но будь то Рафаэль или Микеланджело, он всегда отказывал себе. Он считал, что пока мог это делать, это означало, что его желание не было таким уж сильным. Смотреть на то, как люди сами достигали звезд, было также захватывающе. Сухие листья, подхватываемые ветром, с шорохом бежали по каменному узкому переулку. Поздняя осень, уже потерявшая свои краски, казалась еще холоднее, чем была на самом деле, хотя до заморозков было еще далеко. Чимин понятия не имел, что делал в этом грязном и сером переулке — на самом краю Лондона, где он никогда и не бывал прежде. Он проснулся этим утром раньше, чем прислуга успела набрать утреннюю ванну, и, накинув на шелковую пижаму один плотный халат, расшитый золотыми нитями, тут же отправился сюда. Он хотел поехать один верхом на лошади, но Ичхон, его камердинер, заставил дождаться, пока в повозку не запрягут лошадей, и лично сел на козлы. Теперь он остался где-то позади и ждал своего господина — Чимин много раз просил старика не называть его так, но втайне ему это даже нравилось. И вот сейчас он в одиночестве бродил по пустынным улицам едва не в одной пижаме глубокого голубого цвета и выглядел так странно и неуместно в своем небрежном, но богатом облачении, что с каждой секундой желание бросить все и уйти увеличивалось с неземной скоростью. Но он не мог. Не в этот раз. Чимин чувствовал, как что-то тянуло его вперед, и он знал, что это было связано с его божественным происхождением. Несмотря на то, что его мысли свободно блуждали в совершенно другом месте, вся его магическая энергия была направлена лишь на одно — нечто, что он еще не видел, но продолжал усердно искать. Это чувство не удивило его, потому что последние несколько лет он удивлялся все меньше, но его все еще влекло. Интерес просыпался внутри и разливался по телу с каждым шагом, и Чимин продолжил идти, внимательно оглядываясь по сторонам. Не известно, что он мог найти среди этой разрухи — небольшие дома по краям дороги были заброшены, в их окнах-дырах не было стекол, а тишина блуждала между покосившимися стенами, готовыми упасть в любой момент, и мысль об этом пугала. Не было слышно ни птиц, ни диких собак, и если бы можно было представить место, где теперь никогда не смогут находиться живые существа, это было бы именно оно. Вдруг Чимин замер на месте — услышав скрежет дерева и грохот, среди которых он различил то, что заставило его содрогнуться и тут же перейти на бег. По тихой и пыльной улице пронесся пронзительный крик о помощи — звук, с каким тяжелый предмет ломал клавиши пианино. Если какая-то его часть и удивилась, услышав в этой глуши музыкальный инструмент, он не подал вида. Что-то происходило там, в доме ниже по улице. Шаг Чимина был легок, но быстр и выдавал напряжение хозяина, а от нахмуренных бровей начинали болеть мышцы, но когда он наконец добрался до дома, он не почувствовал себя спокойнее. Его сердце, вне танца всегда бьющееся ровно и четко, замерло и болезненно сжалось, когда он увидел в темном дверном проеме неясные очертания человека — и его ушей вновь достиг этот ужасный звук. Он не успел среагировать, замерев от шока. В этот момент на его глазах мальчишка лет двенадцати в рваной одежде огромным железным прутов уничтожал пианино. Его слабое и худое тело не выдержало тяжести металла, и он повалился на истерзанные клавиши и другие обломки, продолжая колотить по ним голыми руками, царапая кожу о неровные края и торчащие щепки. Пианино плакало под ним, а мальчик молчал, даже когда упал, а теперь, похоже, не выдержал, и из него вырвался какой-то совершенно жалкий и отчаянный всхлип, и это заставило Чимина сдвинуться с места. Он вошел в дом и едва не закашлялся от пыли и запаха гари — на улице он этого совершенно не замечал. Чимин в смятении смотрел на мальчика, но краем глаза смог уловить обстановку в комнате — наполовину сожженной, почти пустой. Он не понимал, что происходило здесь и как он вообще пришел сюда. Какая сила заставила его увидеть это место? Его божественная часть не была лишена надменности, и потребовалась секунда, чтобы решить — просто стоять здесь и думать о злом роке или действовать. И Чимин подбежал к мальчику, крепко хватая того поперек груди, пытаясь оттащить от погоревшего, разрушенного, но местами еще коричневого пианино. Он не думал о том, что может испачкаться, так что когда мальчишка, почувствовав чужое прикосновение, неразборчиво закричал и начал отбиваться из последних сил, Чимин сжал его еще сильнее, отступая назад. Пианино издало жалобный звук, когда мальчик еще раз дернулся в последней возможности достать до него — и Чимину показалось, что этот звук не был благодарностью ему, скорее тихой печалью. Он понимал музыку как собственную речь, но сейчас не мог понять, что это означало. Человек в его руках был слабее и меньше его и при каждом рывке напоминал беззащитного котенка, но Чимин невольно восхитился тем, как много чувств было в нем — он видел, как они разрывали его изнутри, душили и топили. Чимин видел агонию в этом маленьком теле и невольно подумал, какую великую музыку могло бы создать это существо с этими мучениями. Он не знал их причины, но этого было и не нужно. Силы постепенно покидали мальчика, и Чимин почувствовал, как он обмяк в его руках, повиснув безвольной куклой — его хватило на несколько душераздирающих всхлипов, и он потерял сознание. И теперь Чимин подхватил его на руки, полностью подняв над землей, и прижал к себе, будто мать свое дитя. Он посмотрел на лицо мальчика и задержался на нем несколько секунд — в саже, в которой слезы прорезали тонкие дорожки, в порезах, это было прелестное округлое детское лицо с небольшим носиком и удивительными ресницами, не длинными, но густыми. Может быть, ему и не было двенадцати, но болезненное и усталое выражение заставляло неосознанно прибавлять пару лет. Где были его родители? Были ли они у него вообще? Чимин последний раз оглядел дом и разломанное пианино, чтобы убедиться в своем решении, и вышел на улицу. Перепуганный Ичхон встретил его громкими воплями, но Чимин тут же приказал ему замолкнуть и везти домой. Что-то хрупкое он почувствовал в своей груди, пока укрывал мальчика халатом, стараясь тревожить его как можно меньше. У него никогда не было детей и быть не могло, но сейчас казалось, что у него наконец появился один.

***

Как только они вернулись в особняк, на них налетела прислуга, но стоило увидеть, кого он принес с собой, тут же все отступили на шаг. – Господин, откуда вы украли ребенка? – Зачем вам ребенок, Господин Пак? Чимин позволил себе посмеяться над их шутками, но затем приказал: – Вымойте его и переоденьте, после устройте в комнате для гостей. Слуги хотели что-то спросить, но в конце никто так не издал ни звука, и они забрали мальчика из его рук и унесли, оставив Чимина один на один с камердинером. Он чувствовал, как Ичхон смотрел на него с удивлением и неодобрением, но также молчал, и поэтому Чимин просто скинул с ног уличные туфли, грязные от сажи, и босиком поднялся на второй этаж и вернулся в свою комнату. Мраморный пол холодил ступни, и это ощущение отрезвило его, вернув мысли в привычный порядок. Он посидел немного около окна, а затем позвал слуг и приказал готовить ванну и завтрак. Этот день начинался странно, но вечером он собирался посетить несколько балов, а значит, нужно было приходить в себя.

***

К тому моменту, как ему сообщили, что мальчик вымыт, Чимин уже был одет в повседневную одежду и выглядел в целом намного приличнее, чем то было утром. Он вошел в комнату для гостей, ожидая увидеть на кровати что угодно, но только не маленького хрупкого мальчишку со светлой кожей и темными-темными волосами. Его черты лица, отмытые от грязи, оказались удивительно тонкими. Несмотря на то, что почти все дети кажутся милыми, Чимин видел в этом ребенке изящность, и, господибоже, когда он спал, его маленькие розовые губки так смешно выпячивались. И все же на нем было полно порезов. Никто не позаботился о них, потому что Чимин не приказал позвать лекаря, но для этого была причина. Пусть он и был богом танцев и музыки, его магические силы могли не малое, в том числе и целительство. Чимин подошел к мальчику и сел у его ног. Он смотрел на него странно. До сих пор не было ни одного человека, который мог заслужить подобный взгляд, но в этот момент и сам Чимин не мог понять, хорошо это или плохо. Мальчик дышал глубоко, но не ровно, беспокойно, его брови хмурились время от времени — похоже, он видел какой-то сон. Чимин протянул руку и положил ладонь ему на грудь, вслушиваясь в ритм сердца — и приказал магии исцелить это существо, а та повиновалась. У него было предчувствие, что он запомнит этого мальчика надолго, а может и вовсе не сможет никогда забыть. Но его «никогда» было слишком долгим, чтобы он мог думать об этом, не чувствуя головной боли.

***

Как и хотел, Чимин уехал на бал. Он закончился после полуночи, а вернувшись домой, его встретили вопли прислуги и полный беспорядок. Он застыл на пороге, не зная, на что смотреть: еду и подносы, валяющиеся на полу прямо напротив главного входа, или на саму прислугу, полным составом столпившуюся в одном из углов. Все охали и кричали, совершенно не обращая внимания на его приезд, и Чимин не выдержал: – Что здесь случилось? - его голос прозвучал громко и твердо, и все разом оглянулись. Послышались облегченные вздохи. Пара поварих и портной кинулись к нему и наперебой закричали, но Чимин не понял и слова. Он был немного уставшим после бала, и всего, чего ему хотелось, это принять горячую ванну и уснуть. Помимо этого, он проснулся сегодня раньше обычного. – Успокойтесь и все объясните, - проговорил он и с тяжелым вздохом скинул с плеч плащ, что тут же подхватили слуги, и двинулся к толпе. Люди расступились перед ним, так что он смог наконец все увидеть и, возможно, он даже не был удивлен. В самом углу, зажатый прислугой, стоял мальчишка — в его руке был крепко сжат ножик для масла, и Чимин почти рассмеялся от того, каким серьезным он выглядел. Его маленькие темные глазки с лисьим разрезов выделялись на бледном лице, и Чимин четко видел в них смятение, когда они встретились с его собственными. Вся его усталость куда-то пропала, потому что, кажется, здесь намечалось что-то интересное. В этот момент к нему подбежала служанка: – Господин Пак, прошу прощения за это, мы не смогли его сдержать. Он проснулся совсем недавно и тут же попытался сбежать, а еще схватил ножик, - она тараторила взволнованно и заламывала руки в страхе, что ее наругают. Чимин очень хотел улыбнуться, но он не собирался смеяться, смотря мальчику прямо в глаза. Возраст не имел значения, когда к тебе выказывали открытое неуважение. – Я вижу, - ответил он. - Можете идти, я один с ним останусь. Все глянули на него с недоверием, но никто не смел ослушаться, даже Ичхон. И когда он наконец остался с мальчиком один на один, тот неожиданно заговорил первым: – Не подходи ко мне! Я знаю, кто вы! Зачем вы похитили меня? – Ты знаешь, кто я? - переспросил Чимин, игнорируя вопрос. Он не шел вперед, не желая заставлять мальчика волноваться еще больше. Тот вытянул нож вперед, махнув им в его сторону, когда начал говорить: – Конечно, я знаю тебя. Ты Пак Чимин, я видел, как ты танцевал в Центральном Театре. Зачем я тебе?! Чимин вспомнил то выступление. Это было около трех лет назад, что для него не сильно отличалось от трех дней. Он танцевал под собственную музыку, и на нем... кажется, на нем был фиолетовый костюм, нежный и изящный, как лепестки фиалки. О, он помнил тот день. Тогда в зале сидел какой-то парень, который усердно ухаживал за ним, пытаясь добиться внимания — Чимин дал ему посмотреть на свое выступление и с наслаждением наблюдал, как тот мучается от невозможности получить то, что увидел. Это был всего лишь человек, но ему нравилось пробуждать в людях сильные чувства, так что он действительно наслаждался тем выступлением. – Ответь, зачем я тебе?! - снова воскликнул мальчик со злостью. - Хочешь продать меня кому-нибудь? Или сам хочешь мной воспользоваться?! На это Чимин едва не подавился воздухом. Откуда в этой маленькой голове появились такие грязные мысли? В каких условиях он жил, раз это было первым, что пришло ему в голову? – Я увидел тебя в старом доме, - пожал Чимин плечами. - Ты кричал, а когда я попытался тебя успокоить, потерял сознание. Мне нужно было оставить тебя там, в грязи и ранах? Он мог прочитать по глазам напротив, что в его порыв милосердия никто не верил, и это было совершенно ожидаемо, но какая-то его часть все равно возмутилась от этого. – Пожалуйста, опусти нож, никто не собирается тебя обижать. – Нет! Ты лжешь! Чимин вздохнул и устало опустился на корточки. Он бы хотел использовать все свое красноречие, чтобы убедить его, но одних красивых слов было недостаточно. – Тебе страшно, - начал он тихо, - и я это понимаю. Все нормально, если ты не доверяешь мне. Но я нашел тебя в саже и обломках пианино, ты выглядел очень плохо. Может быть, в мире много плохих людей, и ты знаешь это очень хорошо. Может быть, и я на самом деле плохой, - тут Чимин вспомнил, сколько людей в прошлом было убито ему в жертву, когда в богов еще верили. - Но я не мог тебя там оставить и не хочу тебя обижать сейчас. Если ты положишь нож, мы сможем пойти поесть и спокойно поговорить. Что скажешь? Мальчик смотрел на него так, будто его слова действительно подействовали на него, но все равно сказал: – Я не положу нож, - это прозвучало тихо, но уверенно, и тогда Чимин с ним согласился. – Хорошо, ты можешь взять его с собой, но хотя бы опусти его. Ты пойдешь со мной есть? Мальчик задумался, перевел взгляд с Чимина на нож и обратно и кивнул. Чимин вздохнул. – Тогда пойдем, наверное, ты очень устал и голоден. Он первым отправился за стол, а его новый гость тихо шел следом. Он не волновался о том, что его могут поранить, напав со спины, но думал, что, возможно, мальчик мог слишком устать. Несмотря на то, что он выспался и Чимин передал ему немного своей энергии, пока лечил его, он все еще ничего не ел. Он открыл двери в столовую и позволил ему увидеть это: высокие потолки, изящные светильники, большие окна и длинный стол, один конец которого был заставлен едой. Прислуга знала, во сколько он вернется и что обязательно будет голоден, и уже все приготовила. Чимин приказал подать еще один набор приборов и обернулся, чтобы увидеть лицо мальчика. Его маленькие глаза удивленно расширились, а рот слегка приоткрылся, и выглядело это довольно забавно, но Чимин все еще не собирался смеяться. – Садись. С этими словами он сам сдвинулся с места и занял свой стул во главе стола. Еще один набор посуды был подан, и мальчик сел на рядом, продолжая оглядывать столовую. – Нравится? - спросил Чимин и дождался кивка. - Я много трудился ради этого. Это было почти правдой. В мире людей сперва ему было действительно трудно научиться зарабатывать деньги. Услышав его, мальчик посмотрел на него своими темными глазами, и в них проскользнуло что-то вроде восхищения. – Если ты позволишь позаботиться о тебе, я помогу тебе тоже добиться высот, - пообещал он. Он еще не думал над этим, но не видел ничего плохого в подобной перспективе. Но мальчик почему-то скривился, его взгляд упал на блюда перед ним, и, прежде чем потянуться к ним, проговорил: – Я знаю, как сейчас добиваются успеха. – Но я говорю про искусство, - продолжил Чимин. Мальчик снова взглянул на него и тут же отвел взгляд, больше не ответив. Чимин подумал, что им все-таки пора есть, и перестал доставать его вопросами. Он заметил, как осторожно тот выпустил ножик из рук и положил его рядом с тарелкой, чтобы иметь возможность поесть. Что удивило его, так это то, что этот оборванец имел прекрасные манеры и не спутал ни одного столового прибора, также не начав есть руками. Он нашел его в опустевшем районе города, а тот каким-то образом вел себя так, будто родился в знатной семье. Но это, конечно же, было исключено.

***

Когда прием пищи закончился, Чимин предложил переместиться в библиотеку и почувствовал себя лучше, когда ему не отказали. Он мог бы повести его и в зал, но тот был лишком большой, чтобы мальчик чувствовал себя в безопасности. Вероятно, сейчас он нигде не чувствовал себя в безопасности, но библиотека всегда была уютной и теплой, и Чимин сам очень любил ее, так что он надеялся, что атмосфера хороших книг поможет мальчику расслабиться. Он снова завязал разговор, в надежде узнать о нем. И узнал не много. Этому ребенку одиннадцать, и его зовут Мин Юнги. Он не умеет хорошо читать, но смело говорит, что любил книги, потому что их ему читала мать. Но стоит спросить о его родителях, он тут же замыкается в себе. – Не твое дело, - резко выплевывает он. Чимин, не ожидавший такой грубости, даже теряется. Юнги видит это и, кажется, жалеет его. Он покусывает губу, бегая взглядом по книжным полкам за спиной Чимина, и глубже усаживается в кресле. Они сидят лицом в к лицу. – Я не видел своего отца, понятия не имею, кто он. Моя мама была работницей публичного дома, ее изнасиловали, - Юнги бросает на него странный взгляд, слишком серьезный для ребенка, и Чимин все понимает. В их дни для женщины нет ничего хуже, чем работа проститутки — никто не следит за ними, так что случится с ними может все что угодно. От изнасилования до убийства, и при последнем женщине придется еще и воспитывать ребенка от незнакомого человека. Но то, что Юнги говорит — похоже, его мать действительно любила его и заботилась о его благополучии. – И где она сейчас? – Она умерла, - говорит как режет. Чимин на самом деле не любит жестокость. Да, было время, когда он был глуп и молод и требовал от людей кровавых жертв, но это давным-давно не так. Общество эволюционировало, и он изменился вместе с ним. Живя столько лет, невозможно всегда быть одним человеком. Он прикусывает язык и думает над тем, будут ли его следующие слова уместны. – Тогда ты останешься у меня? Я научу тебя играть на пианино. «Играть, а не ломать его» - думает Чимин. Музыкальные инструменты требуют уважения. Но Юнги почему-то тут же меняется в лице. На дне его зрачков разгорается пламя боли и обиды, и он говорит еще жестче: – Нет, ни за что. Я ненавижу пианино. Никогда к нему не притронусь. Чимин хочет спросить, почему же он тогда ломал несчастный инструмент в том доме, но видит, как тот опять замыкается в себе, и ничего больше не говорит.

***

Раз уж Юнги не хочет играть на музыкальных инструментах, думает он, можно научить его хотя бы танцам или живописи. Но, к его удивлению, мальчик отказывается и от того, и от другого, оправдываясь тем, что не имеет к этому таланта. Чимин мысленно смеется — с богом искусства в учителях каждый станет талантливым, но все же, возможно, Юнги еще слишком мал, чтобы что-то решать. Чтобы занять его делом, Чимин нанимает учителей — по географии, математике, чтению и письму, и сам ведет историю искусств, надеясь, что сможет заинтересовать мальчика и практической частью. Юнги говорит, что не любит учиться, но усердно принимается за работу, возможно, боясь рассердить его. Они привыкают к друг другу медленно и почти не раскрывают никаких тайн. Юнги не рассказывает, что случилось с его матерью, а Чимин решает молчать в ответ — с маленьким живым существом рядом он вдруг чувствует себя по-другому и начинает смеяться и улыбаться больше обычного. Теперь ему есть, для кого танцевать по вечерам. Когда у Юнги заканчиваются уроки, они спускаются в зал на первом этаже, где Чимин, босой, в легких одеждах, танцует перед ним под аккомпанемент Ичхона — его Чимин собственноручно обучил игре на фортепиано, правда, тот не был особо талантливым, и когда никто не видел, Чимин использовал свою магию, чтобы создать себе музыку для танца. Он показывал Юнги, как прекрасно может танцевать человеческое тело на самом деле, и на душе от восхищенного взгляда было тепло. Однажды после танца Чимин подошел к нему, вытирая со лба пот и размазывая тени около глаз, и Юнги заметил это и спросил: – Почему ты красишься? Ты ведь мужчина. Чимин хотел ответить, что ему, как богу, было абсолютно все равно на гендерные стереотипы, но лишь тепло улыбнулся, поправляя волосы. – Мужчины тоже могут краситься, это ведь всего лишь косметика. Мне нравиться это, и, к тому же, разве я не выгляжу хорошо? Юнги сощурил глаза, внимательно посмотрев на него. – Ты выглядишь странно. В хорошем смысле. Мне нравится, но это необычно. Чимину нравился этот ребенок еще и за то, что у него было каких-либо ярлыков для других людей, которые могли бы сузить его кругозор. Он жил рядом с Чимином, который любил краситься, менять цвет своих волос, танцевать женские танцы и носить одежду, не женскую, но слишком ажурную, тонкую, яркую и изящную для мужчины. Ко всему прочему он любил кокетничать и иногда вел себя совсем не как среднестатистический парень. Но несмотря на все это, Юнги ничего не говорил на этот счет и уважал его. Возможно, он делал это только из-за того, что жил за его деньги, но что-то подсказывало Чимину, что дело было не в этом. Этот мальчик был тихим и спокойным, он не говорил много и в основном только спрашивал что-либо или отвечал на вопросы, когда те ему задавали. Он часто выглядел угрюмо, словно ему не было дела до всего происходящего вокруг, и в то же время, когда они говорили о ситуации, что была в их веке в Англии и во всем мире, Чимин видел в его словах желание помочь всем страдающим — не только беднякам. Он не любил богачей, но иногда говорил, что и они люди, и им тоже знакомо страдание. У Чимина было свое мнение на этот счет, но из-за своего происхождения оно было не понятно людям, и он не часто высказывал его в слух, в основном озвучивая факты. Но Юнги. Юнги его поражал, как человек. Ему еще не было двенадцати, но мысли в его голове оказались мудрейшими. Он не был гением, но его видение мира отличалось от общепринятого и когда-либо известного Чимину, и это заставляло его с нетерпением думать о том, каким же человеком вырастет этот мальчик. *** Четырнадцатый день рождения Юнги. Первый год Чимин пытался устроить ему праздник, но мальчик отказывался, так что этот день не сильно отличался от остальных. Чимин приказал слугам приготовить его любимые блюда и в качестве подарка вместе с ним отправился в прогулку по лесу. Они не часто выбирались из особняка из-за того, что ни Чимину, ни Юнги отчего-то не были интересны постоянные людские праздники, так что эта прогулка стала глотком свежего воздуха. Они бродили по лесу весь день и устроили пикник, а к вечеру вернулись полностью уставшими, но довольными. Юнги как всегда был довольно тих, и то, что он наслаждался прогулкой, Чимин понял только по редким репликами типа «это дерево такое высокое», «здесь так много насекомых» и «ветер очень теплый». Он не был особо эмоциональным. Этой ночью Чимин проснулся резко — неизвестный звук достиг его тонкого слуха, и он подорвался с постели и, даже не обувшись, выбежал из комнаты. Он мог бы почувствовать опасность, но ее не было. Зато были глухие крики в соседней спальне, что принадлежала Юнги. Чимин почувствовал сильное дежавю — как в тот день, когда он нашел отчаявшегося мальчика в старом доме, где не было ничего, кроме пианино. Как и тогда, он побежал к нему — ворвался в комнату, не зная, о чем и думать, и увидел его на кровати. Юнги лежал на боку, свернувшись в одеялах, как беззащитный котенок, и вздрагивал. Его глаза были закрыты, но он продолжал хмуриться и глухо стонать — ему снились кошмары. Чимин подбежал, тут же обвив его руками и прижав к себе, и услышал обрывки речи: тот звал свою мать. Но его мать была мертва. Чимин почувствовал, как сжалось его бессмертное сердце, и притянул Юнги еще ближе, пытаясь его разбудить: – Просыпайся, Юнги. Это всего лишь кошмар. Я с тобой, проснись. Кошмар покидал его медленно, но даже когда он наконец проснулся, дрожь не прошла. Юнги вцепился в его ночной халат обеими руками и уткнулся лицом в его грудь, продолжая всхлипывать. Чимин пытался вспомнить все самые ласковые слова, существующие на этом свете, чтобы сказать их ему, но Юнги заговорил первым, надрывно и захлебываясь в слезах: – Она сгорела. Она так любила пианино. И она сгорела в пожаре. А оно нет. Это чертово пианино осталось. Это все, что осталось со мной. Чимин лег на кровать удобнее и позволил ему выговориться. Он медленно гладил Юнги по спине, и это, возможно, заставило его вспомнить о чем-то и вновь заплакать. Не известно, сколько прошло времени, прежде чем он успокоился, и вот они молча лежали на кровати, пока Чимин не заговорил: – Я не знаю, что ты чувствуешь сейчас, потому что у меня никогда не было родителей, - он решил не уточнять, в чем была причина этого. - Но я знаю, что пианино не виновато. Твоя мать просто любила его, но оно само никогда не делало тебе зла. Разве оно не отзывалось послушно на каждое твое прикосновение? Разве оно не поддерживало тебя, когда ты делился с ним своими чувствами? Юнги не отвечал. Возможно, он думал о чем-то своем или был слишком усталым и измотанным, чтобы говорить. – Ты сам сделал его причиной своей боли, хотя все могло быть наоборот, - прошептал Чимин, уткнувшись подбородком в темную макушку. Юнги поворочался и вскоре тихо засопел ему в ключицы, и Чимин понял, что тот снова заснул. У него вырвался вздох облегчения, и он почувствовал, как какой-то узелочек в его груди развязался, заставив успокоиться. Он так и заснул на чужой кровати, аккуратно обнимая мальчика. На следующий день он проснулся раньше Юнги и ушел в свою комнату, не желая того смущать. Они встретились за завтраком, а затем за обедом и ужином, но не проронили и слова — Юнги, должно быть, чувствовал себя неловко, и Чимин подумал, что нужно дать ему время. Как всегда, он вновь увидел его в танцевальном зале — он по привычке начал танцевать, но на этот в полной тишине. Ичхон был занят этим вечером, и настроение Чимина как раз соответствовало атмосфере — в том числе и серому проливному дождю за огромными окнами. В люстрах горели свечи, и он следил за танцем своих теней на полу, когда в зал вошел Юнги и привычно сел на один из стульев, выстроенных рядом у стены. Он видел, как мальчик смотрел на него и как его взгляд время от времени скользил к пустому фортепиано в углу, и это означало, что он еще думал о том, что произошло ночью. Когда Чимин закончил танцевать, он подошел к Юнги, не нарушая его личное пространство, и тихо спросил, не дождавшись, когда на него посмотрят: – Я могу научить тебя играть. Оно станет твоим лучшим другом, если ты позволишь. Юнги молчал несколько секунд — он вообще никогда не отвечал сразу, обдумывая слова, - а затем поднялся со стула и подошел почти в плотную, схватившись рукой за чужое предплечье в хлопковой рубашке. Чимин подумал, что он удивительно сильно сжал его руку. Юнги не поднял головы, даже когда заговорил. – Пожалуйста, научи меня. Я... - он старался объясниться. - Я не могу больше. Я хочу научиться. Чимин почему-то засмеялся, когда положил свою руку ему на плечо. Юнги был немного ниже, и он удивленно посмотрел на него снизу вверх, услышав это. – Юнги, ты невероятно упрямый, - заулыбался Чимин. - Но я научу тебя. Ты будешь лучшим. Он видел в глазах напротив благодарность и искорки счастья, и это был первый раз, когда Юнги был так счастлив, что не мог этого скрыть.

***

Юнги восемнадцать. И Чимин не уверен, что делать дальше. К вашему сведению, он никогда раньше не воспитывал людей. Ему бы какое-нибудь пособие или справочник, но такого не было. Он сам не был человеком, так что понятия не имел, что там и как именно происходит. Он хорошо знал анатомию и одно время интересовался психологией, но книги это одно, а когда это на самом деле происходит рядом с тобой — совсем другое. В общем, Юнги вырос. Он рос медленно, как и всякий человек, но для бессмертного Чимина также довольно быстро, и в какой-то момент он оглянулся и понял, что этому маленькому мальчику уже восемнадцать, и это важный этап в человеческой жизни. В этом возрасте другие юноши уже искали себе невесту, и Чимин подумал, что, как ответственный наставник, он тоже должен заняться будущим своего воспитанника. Но Юнги, узнав об этом, возмутился так, словно его заставляли в одиночку строить дворец. Он сказал, что не собирается жениться, и тогда Чимин, как абсолютно открытый человек, спросил, может, ему нужно искать не жену, а мужа? Для него это не было проблемой, но Юнги тогда лишь фыркнул и попросил не молоть ерунды. Чимин оставил эту тему. Он позволил ему выбрать музыку, что Юнги и сделал. Прошло четыре года с тех пор, как он начал учиться у него, и все, что мог сказать Чимин о его успехах — он им восхищался. Вероятно, в нем с самого начала был заложен этот талант, а под руководством бога он тем более распустился самым прекрасным цветком. Он играл не так, как Чимин, и это удивляло. Он изливал инструменту свою душу, и тот охотно ему отвечал, и в гармоничном сотрудничестве рождалось что-то, что этот мир еще никогда не знал. Юнги не был особо общительным, но Чимин заставил его налаживать связи с людьми, и теперь он время от времени давал концерты в Центральном Театре — воплощая свою детскую мечту в реальность. Общество признавало его талант отнюдь не меньше, чем сам Чимин. И, слушая его игру, Чимин понимал, как сильно он вырос. Он видел это и в самом Юнги — парне, не мальчике. Его плечи стали шире, детская пухлость спала, и у него появились красивые скулы; его руки тоже выросли — раньше они старались изо всех сил, чтобы играть на фортепиано, но теперь они стали большими, длинными и чуть узловатыми, и Чимину нравилось наблюдать, как они порхали над клавишами, пока их хозяин с прикрытыми глазами отдавался мелодии. Но эти глаза. Этот маленький носик и губки, которые он продолжал надувать, когда его заставляли делать то, что ему не нравилось — все осталось абсолютно таким же. Юнги вытянулся и стал выше Чимина, теперь богу приходилось поднимать голову, чтобы смотреть в его глаза. Юнги стал идеальным учеником — он в совершенстве исполнял классику и писал собственные мелодии. Но он все еще отказывался танцевать и петь, хотя последнее, господибоже, у него получалось. Его голос сломался со временем и стал низким и хриплым, и совсем не подходил своему худому хозяину с тонкими чертами лица и очаровательным носиком. Юнги не мог брать высокие ноты, но в те редкие моменты, когда он начинал что-то напевать, Чимин все равно замирал и слушал, потому что это было похоже на горячий мёд, на отражение солнца в спокойной воде, на темное-темное ночное небо с маленькими звездами. У самого Чимина голос был другим — мягким, но высоким, он пел как ангел, и все же, он обожал голос Юнги. И случилось кое-что важное. Совсем недавно Юнги заметил, что Чимин не меняется. Он боялся, что это когда-нибудь случится. На самом деле, он ни на минуту не забывал о том, что Юнги смертный, но от всей души надеялся, что это произойдет как можно позже. В тот день Юнги долго и внимательно наблюдал за тем, как он танцует, и Чимину стало не по себе от этого странного взгляда, а потом Юнги подошел к нему и сказал, что есть кое-что, что он не может понять. Чимин, как заботливый учитель, спросил его, в чем дело, и получил ответ, который заставил его голову тут же заболеть. Они сели в гостиной, и он рассказал, что на самом деле бессмертен. Юнги вновь смотрел на него долго и задумчиво, и не казался удивленным, во всяком случаем, не на столько, на сколько Чимин рассчитывал. Парню понадобится некоторое время, чтобы смириться со всем, а потом наверняка у него появятся вопросы, но Чимин был готов ответить на все, лишь бы он не посчитал его странным. Еще до встречи с Юнги он знал, что привязанность к смертным принесет ему кучу боли, но это все равно случилось слишком неожиданно, и теперь он не мог заснуть, думая обо всем. Юнги был добрым парнем, но, в конце концов, он никогда не встречал богов, и его реакция была непредсказуема. Этой ночью он понял, что действительно боится отпустить его, и, возможно, он впервые признался себе во все тех странных и неуместных мыслях, что в последнее время слишком часто посещали его голову. Он воспитал этого мальчика по собственным идеалам, и немудрено, что он был для него лучше остальных людей. Следующий день не предвещал ничего ошеломляющего. Но в этот день Юнги позвал его в свою музыкальную комнату, которую сделали сразу после того, как он решил заниматься музыкой, и сказал, что хочет, чтобы Чимин послушал его новую мелодию. Он не любил петь, поэтому он не писал тексты, но Чимин понимал музыку и без слов. Ему сказали, что эта мелодия особенная. Что она написана именно для него, и больше никто в мире ее не услышит. Юнги очень волновался, хоть старался этого не показывать, и его беспокойство передалось и Чимину, и он невольно подумал, что именно в этот момент с ним собираются попрощаться. Но первые ноты разубедили его. Они были тихими, но в то же время в них было что-то тонкое, звонкое, будто кто-то ходил по самому краю обрыва — то отходил от него, то вновь возвращался ближе. Слышалась любовь и нежность — а потом все оборвалось. Чимин сидел по правую сторону от Юнги, его взгляд метался от лица парня к его рукам, и в этот момент он вздрогнул, словно его окатили холодной водой. Точнее, бросили в сердце пожара — отчаяние и одиночество — самый большой страх человеческой жизни, все накатило разом и разбило ему сердце. Юнги играл, рассказывая свою жизнь, понял Чимин. Мелодия становилась все громче и громче, и казалось, что он больше не мог этого вынести, особенно когда увидел болезненное выражение лица Юнги. Он слышал треск пламени, он слышал крики маленького мальчика, которого огонь оставил совсем одного, а затем он услышал теплые крепкие руки, заставляющие прекратить причинять себе боль. Дальше было недоверие, оно плавно перетекало в спокойствие. Будто буря улеглась. Мелодия была хрупкой и нежной — прямо как сердце Юнги, подумал Чимин. Он слушал её и думал, думал над тем, почему он чувствует себя так странно. А тем временем музыка вновь становилась быстрее. Юнги играл о том, как сложно ему было вновь прикоснуться к клавишам, как он взрослел, и появлялось все больше вопросов. Он играл, как не мог ни один человек. Чимин понимал каждую ноту и заметил, что что-то вновь изменилось. Он не знал, дышит он или нет. Но он видел, как глубоко дышал Юнги, поджимая губы от сосредоточенности, и услышал — это вновь была нежность. Это была привязанность и забота. Юнги играл о том, как он рос и становился достойным человеком, и потом там появилась любовь. Чимин не сразу понял, что это. Сначала это было похоже на благодарность, но мелодия росла и развивалась, и теперь он был уверен. Любовь. Любовь к кому-то, кто всегда был рядом. Кто всегда помогал вставать на ноги и двигаться вперед. Кто заставлял Юнги чувствовать этот вихрь эмоций — от смятения до яркой страсти. Сердце Чимина сжалось, когда он подумал о том, что кто-то может иметь такую власть над этим человеком. Над его Юнги, который с первого момента и до настоящего времени всегда принадлежал только ему. И он был так удивлен, когда начал узнавать в этой мелодии себя. Он почти видел собственное улыбающееся лицо и чувствовал, как чужое сердце уходило от этой улыбки вскачь. Но музыка была уверенной, как если бы кто-то говорил, что знает, что это сердце до конца жизни будет биться сильнее от этой улыбки. От его улыбки. Чимин не заметил, как последняя нота растворилась в воздухе вокруг них. Вид Юнги, взволнованного, когда тот открыл глаза и повернулся к нему, сотворил что-то невероятное с его разумом: ему вдруг захотел взять его за руку и сказать... Сказать, что... – Чимин, ты плачешь? Чимин глубоко вздохнул, услышав его голос в тишине. В этот же момент он почувствовал холод на своих щеках. Не понимая, что случилось, он начал вытирать слезы руками и вдруг тихо засмеялся. Боже мой, бог заплакал от музыки, написанной человеком. Что случилось с этим миром? Юнги поднялся с табурета и встал на корточки перед ним, стараясь заглянуть в лицо. Чимин улыбался, когда прекратил растирать слезы по лицу и посмотрел ему в глаза, аккуратно положил влажную ладонь на теплую щеку парня. Тот едва заметно хмурился, и это вновь выглядело очень мило. – Юнги, ты удивителен, - гордо сказал он, когда наконец удалось сделать вдох. - Я так рад, что это ты. Ты такой прекрасный. Юнги молчал, ища что-то в его глазах, и он продолжил: – Ты действительно хочешь остаться со мной? С тем, кто не сможет состариться вместе с тобой, подарить тебе нормальную семью и детей? Больше всего я не хочу причинить тебе боль. Юнги взял его руку в свою и прикоснулся к его пальцам губами, почти невесомо. Чимин знал, что после того, как тот начал читать книги, он начал восхищаться старинными способами проявления привязанности. Он считал их более интимными и искренними. – Я знаю, - ответил Юнги. - Я уверен. – Хорошо. - Чимин вновь улыбнулся. Он начинал думать, что становился слишком мягкосердечным рядом с этим парнем.

***

Юнги двадцать пять. У Чимина дух захватывает, от того, в какого мужчину вырос этот мальчишка. Он стал еще крепче и, кажется, еще выше. Его голос стал увереннее, а в походке появилась сила, но между тем он так и остался стройным. Его тонкие бедра и широкие плечи привлекали внимая многих людей, когда они раз в месяц выбирались на балы. После того, как Чимин вечером танцевал под его прекрасную музыку, Юнги подходил к нему и ласково обнимал за талию, целуя в губы. Иногда им удавалось дойти до спальни, прежде чем вся одежда оказывалась на полу. Юнги тогда говорил, что Чимин поразительный, но на самом деле это был он сам — он заставил бога отдать ему свое сердце. Навсегда.

***

Юнги тридцать шесть. Иногда он, как и всегда до этого, ворчит как настоящий старик, но от этой улыбки с деснами у Чимина щемит сердце. И его глаза совсем не меняются, особенно когда смотрят на него, и тогда светятся изнутри от любви. Музыка, которую он пишет, становится спокойнее. Чимин видит, как иногда он смотрит на детей, когда они вдвоем выходят на улицу прогуляться, и мысленно извиняется, хоть и знает, что в этом нет его вины. «Прости, что не могу дать тебе всего, что ты хочешь».

***

Юнги сорок семь. В его черных как смоль волосах появляется серебро, небольшие морщинки скапливаются на лбу и у уголков глаз. Всегда спокойного, его движения замедляются время от времени, но не когда он садиться за фортепиано. Чимин знает, что такое старение, и не хочет думать об этом. В этом году умирает Ичхон, и они нанимают нового камердинера. Они заводят трех собак — кучерявых пуделей цвета карамели, и Юнги обращается с ними, как со своими детьми. Он говорит Чимину, что любит его больше всего на свете, и тот всегда верит ему и отвечает взаимностью. Он чувствует, как его мир сужается до одного человека, готовясь исчезнуть.

***

Юнги семьдесят. Чимин все еще танцует для него, чтобы хотя бы на несколько минут увидеть в родных глаза прежнюю искру энергии и страсти. Сам Юнги уже почти не играет. Их собаки умирают, и Юнги отказывается покупать новых. – Когда я умру, все в порядке, если ты полюбишь кого-нибудь другого. – Кроме тебя никого никогда не будет.

***

Юнги восемьдесят три. Чимин сидит на постели и держит его за руку. На лице Юнги — сотни морщинок, лицо Чимина — то же, что и семьдесят лет назад. То же, что будет спустя столетие. – Все случилось так, как и должно было, - с трудом говорит Юнги. Чимин сжимает его руку, и спустя пару минут его сердце умирает. Чимин падает на кровать рядом и кричит, задыхаясь от слёз. Он не жалеет.

***

1939 год, Испания, Мадрид. Чимин уже давно не живет в Лондоне. Теперь его дом — Мадрид. Здесь только что закончилась гражданская война, город восстанавливают, но между тем находится также много людей, что выплескивают свои чувства в искусстве. Он приходит небольшой театр в одном из самых спокойных районов, чтобы посмотреть, как идут дела, и видит на месте, где должны висеть афиши, черно-белое фото. «Погиб молодой талантливый музыкант, послушать чью музыку собирался весь город. Ему было двадцать три года... Мин Юнги. 1916-1939». Чимин смотрит на фото и задыхается. Родные лисьи глаза и маленький носик. Здесь он улыбается и выглядит еще моложе, совсем юный. Спустя столетие он вновь видит его. Он и не наделся встретить его. Люди перерождаются, но шанс, что они родятся со своим прежним лицом, да еще и именем, ничтожно мал. Еще меньше тот, что позволяет им двоим очутиться в одном городе. Почти в одно время. Он не успел лишь на несколько недель, может, дней. Если бы он пришел раньше, он бы увидел его. Его. Его Мин Юнги. Чимин чувствует, как больно становится сердцу. Так больно, что он не чувствует своих ног. Так больно, что он начинает злиться. Почему он вообще переродился? Кто позволил ему иметь это лицо и это имя? Какое право имел этот человек, обычный смертный, вновь появиться на его пути? Он срывает со стенда листок и отчаянно сминает в руках. Этот Мин Юнги. Это все из-за него. – Ненавижу тебя! Он заставляет его умирать от боли. Его руки дрожат. Он садится на корточки, прижимая комок к груди, и зажимает ладонью рот, чтобы не закричать громче. Старая рана вскрывается и воспаляется, принося больше боли. Чимину кажется, что его кости крошатся прямо так, одна за другой. Раз он не может умереть телом, всевышние силы решили убить его душу и сердце. Но теперь есть надежда. Совсем небольшая. Но... Если Юнги переродился таким образом, есть шанс, что в следующий раз они снова встретятся, и Чимин сможет его узнать.

***

Наше время. Чимин нравился этот век. В нем было много недостатков, но с каждым годом нормы морали становились все больше ему по нраву, а закоренелые стереотипы стирались. Люди оборачивались на него на улицах, но в их глазах все чаще было восхищение, и он мог позволить себе намного больше, чем когда-либо. К тому же больше не было слуг, которые помогали ему одеваться по утрам, а это означало, что многие вещи ему приходилось делать самому, что добавляло разнообразия. А ещё теперь у него была цель. Он искал его. Искал везде — в верхах Департамента Искусств Республики Кореи, ведь именно в этой стране он жил теперь. Возможно, у него снова было это странное чувство, что-то вроде внутреннего навигатора. Он знал, что это случится здесь. Нельзя сказать точно, что именно изменилось, но теперь у него были друзья. Точнее, друг. Его звали Чон Хосок, и они познакомились до головной боли глупо. Чимин выступал на фестивале танцев в Кванджу. Хосок увидел его и подбежал, как только он спустился со сцены — и отказывался отлипать. Паренёк добился того, что узнал его номер, и после стал писать едва не каждый день. Чимин думал, что он пытался с ним заигрывать, но на самом деле, как выяснилось позже, он просто хотел вместе потанцевать. Чимин согласился только потому, что этот парень был реально хорош. На одно мгновение его даже посетила мысль, чтобы взять его к себе в ученики, но он быстро откинул её. Хосок мог сделать все сам, так же, как и тысячи других талантливых людей в этом мире. Но, в конце концов, они стали друзьями. Это было немного странно вначале, но потом они привыкли вместе выпивать по субботам и иногда выступать где-нибудь, чтобы оставаться у людей на слуху. Они могли поговорить о танцах, потому что Хосок не был занудой, а любил танцы всей душой, и это делало его приятнейшим собеседником. Но он удивил Чимина, когда сказал, что также иногда читает рэп. И читает совсем не плохо. Для Чимина рэп был довольно новым направлением в музыке, но он не имел ничего против него и находил в этом один из прекрасных способов самовыражения. Когда люди делали что-то действительно хорошо, уже не было важно, чем именно это было. Хосок выступал в каком-то популярном клубе — это не было основной его прибылью, но также увеличивало популярность. Чимин оказался на том фестивале в Кванджу случайно, а Хосок специально приехал ненадолго в родной город, но они оба жили в Сеуле. Хосок иногда любил поправлять его: могли позволить себе жить в Сеуле. В общем, Чимин конечно же захотел сходить в тот клуб. Он находился недалеко от центра, и Хосок уверял, что это был самый лучший клуб города и здесь собирались все талантливые рэперы. Чимин уже не мог ждать, чтобы увидеть, что же на самом деле представляли из себя эти люди. То, что сейчас показывали по главным каналом, он знал, было не тем. Он стоял у входа в клуб, над которым горела неоновая вывеска, и ждал Хосока, потому что туда не пускали без приглашения или своих людей. Он не хотел использовать магию, а потом отвечать на вопросы друга, как он туда прошел. На улице было тепло, поэтому он позволил себе одеться легко — мода этого века как никогда подходила его собственным желаниям, что означало, что он мог надеть узкие штаны, легкую футболку и джинсовую куртку со сверкающими стразами, и люди посчитали бы его за своего. Была еще одна его слабость, которой он не мог сопротивляться, и это был макияж. Сегодня он посчитал, что чуть больше теней не повредит, и сейчас мог заметить, как люди, входящие в клуб, кидали на него заинтересованные взгляды. Был один парень, который подошел к нему и попытался добиться внимания, но Чимин умело послал его подальше. Сейчас у него был мужчина, которого он ждал, и он посчитал это смешным, потому что это был Хосок, и они были лишь друзьями. Наконец, он увидел знакомую фигуру, выходящую из такси — Хосок тоже заметил его и радостно подбежал, и Чимин снова захотел посмеяться. На парне были свободные штаны цвета хаки и широкая куртка, увешанная сотнями цветных брелочков, это было очень в его стиле, но контраст между ними был довольно ошеломляющий. Возможно, поэтому охранник при входе странно посмотрел на них, но Хосок, похоже, чувствовал себя здесь как рыба в воде, и никаких проблем не возникло. Внутри клуба... Что же, здесь не было ничего особенного. Это не было тем клубом, куда пускали только богатую элиту, ведь понятие «элиты» здесь было свое. Это место было идеальным для людей, которые хотели здесь заработать, а не потерять деньги. В том числе, заработать славу. В конце была невысокая сцена с колонками по бокам, у правой стены стоял бар, и Чимин сразу решил, что не очень хочет попробовать здешнее меню. Все остальное место занимали диваны и столики. Хосок не позволил ему присесть — он сразу схватил его за руку и потащил куда-то к сцене. Клуб был полон, но все люди стояли, и их внимание было обращено на сцену, и в какой-то момент это напомнило Чимину о петушиных боях, которые он раньше мог наблюдать на улицах любого города. Наблюдать за смертями живых существ нравилось ему все меньше и меньше, так что сейчас он был счастлив, что это были всего лишь рэп- и дэнс-батлы. Они побились сквозь толпу и подошли ко входу на сцену, где стоял человек с микрофоном и объявлял следующих выступающих. Чимин разобрал в одном из них псевдоним Хосока «Джей-Хоуп», и тот облегченно вздохнул, принимаясь стягивать куртку. – Успели, - пропыхтел он и отдал Чимину куртку, и в самый последний момент, прежде чем подняться на сцену, оглянулся на него и задорно подмигнул. Чимин улыбнулся ему. Он еще никогда не встречал такого счастливого человека. Когда-то он сам был богом солнца, но сейчас он думал, что вполне мог отдать это имя Хосоку, просто потому что этот парень заставлял его глупо улыбаться, даже когда он не видел для этого никаких причин. За столько лет жизни люди могли бы надоесть ему, но, узнав их лучше, он осознал, что они были похожи на снежинки — состав один и тот же, а все-таки все были разными. Толпа громко закричала, поддерживая танцоров, музыка включилась еще громче, и она не была особо хороша, но это не было самым главным сейчас. Чимин не был особо заинтересован в происходящем, но все равно взглянул на сцену. Противник Хосока умел кое-что, но его друг, очевидно, двигался намного лучше. Хосок был водой, принимал любую форму, огибал любую преграду, вставшую на пути, и потому легко подхватил ритм и, ко всему прочему, ослепил зрителей своей самоуверенной улыбкой. Чимин усмехнулся, довольный представлением. Люди, стоящие рядом, обращали на него внимание, и он позволил себе играть с ними, не замечая их, но провокационно облизывая губы. Все равно он никому не позволит к себе прикоснуться. Когда раунд закончился, Хосок спустился к нему, забрал куртку и сообщил, что он спросил у организатора, и тот позволил Чимину выступить прямо в следующем раунде. Он не ожидал от друга такой проворности. Вообще-то, он не собирался танцевать, но теперь, когда сама судьба в лице Хосока намекала ему на это, он не видел причины отказать. Услышав, что его приглашают на сцену, он секунду поразмышлял над тем, стоит ли снимать куртку, и так и поднялся в ней. Лучи света были яркими, так что потребовалась секунда, чтобы зрение привыкло, и он смог разглядеть, где находится он и его противник. Он не знал, какую сумму он выиграет, и ему было все равно, но иногда его тянуло показать свое превосходство, что конечно было глупо, но он никогда себе не отказывал. Толпа еще не знала его, но все равно поддерживала бурно, вероятно, из-за того, что он выглядел как бог, ведь являлся им на самом деле. В любом случае, начинал не он, так что он мог просто постоять и посмотреть, кого сегодня втопчет в грязь. Не то, чтобы он желал уничтожить парня напротив, но дух соперничества уже взял над верх. И, ладно, этот парень был довольно неплох. Чимину даже стало жалко его на мгновение, ведь он действительно мог выиграть деньги, но когда он осознал, что настала его очередь, ему стало все равно. Он слышал резкую музыку и быстрые биты, и как Хосок кричал громче всех в толпе, зная, что сейчас случится нечто крутое. Чимин сделал шаг вперед, входя в сноп света, и пропустил ритм через все тело, чтобы затем плавно откинуться назад, следуя мелодии. Это все еще не было хорошей музыкой, так что он полагался в основном на ударные и знал, что шел хорошо. Удивительно для людей в клубе, но хорошо для себя. Ничего сверхъестественного, но он мог управлять своим телом так, как только захочется, и это означало, что все присутствующие здесь сегодня будут поражены. Он слышал, как толпа закричала громче, поддерживая его, и темно улыбнулся, будучи уверенным, что его лицо можно рассмотреть. Времени на выступление давалось не так уж и много, и оно скоро должно было закончиться, так что он решил напоследок дать самое сладкое — широко разведя колени, он провел рукой по бедру, туго обтянутому тканью, а другой накрыл горло и подался бедрами вперед, откинув голову. Толпа завыла сразу после этого, и он знал, что на весь этот вечер внимание многих людей будет приковано к нему. Это было весело, потому что для него этот день и этот момент был лишь каплей в море. Музыка закончилась, и его объявили победителем, после чего он спустился со сцены, совершенно не обращая внимание на окружающих. Хосок тут же нашел его и громко засмеялся, похлопывая по спине. – Ты шёл наверняка, да? Клянусь, я не мог перестать смотреть! Чимин отмахнулся от него, притворяясь смущенным, и твердо пошел к свободному дивану. Хосок последовал за ним без возражений, продолжая восхищаться танцем. Чимин знал, что, будь он человеком, это бы очень ему польстило. Затем ему предложили что-нибудь выпить, от чего от сразу же отказался, но Хосок начал уверять, что знает здешнего бармена, и тот делает крутые коктейли с алкоголем. Не дождавшись положительного ответа, он ушел и вернулся уже с двумя стаканами. Чимин посмотрел на них презрительно, но первый глоток оказался не так уж и плох, так что он решился на второй. Ему даже нравилось то, как он мог совмещать в себе жизнь в одном из самых дорогих жилых комплексов Сеула, брендовую одежду из последних коллекций и вот такие вот вечера в подозрительных клубах с дешёвым алкоголем. Было в этом что-то, что заставляло его вспоминать о реальности. Хосок расслабленно откинулся на спинку дивана, раскидав широко ноги, и Чимин толкнул его носком ботинка, заставляя сесть ровнее, чтобы он мог наклониться и заговорить с ним. Гомон толпы не утихал ни на минуту, и это становилось проблемой, потому что в какой-то момент он перестал слышать собственные мысли. – Ты сегодня только танцуешь? - ему пришлось кричать Хосоку в самое ухо. Тот кивнул, и зразу после этого ведущий на сцене объявил, что настало время рэп-батлов. Собственно, это и было тем, зачем он сюда пришел. Он надеялся, что также сможет услышать, как читает Хосок, но раз тот не участвовал, они могли весь оставшийся вечер сидеть на диване, лишь наблюдая за происходящим. – А вот и первый участник! Дамы и господа, всеми известный Агуст Ди! Люди кричали так же громко, как когда танцевал Чимин, и на какое-то мгновение это его заинтересовало. Хосок под боком тоже радостно бесился, воспроизводя различные звуки, и он подумал, возможно, что этот Агуст Ди был чем-то вроде местной знаменитости. Представили второго участника, и батл начался: люди затихли, чтобы лучше слышать слова и бит, звучащий тише, чем для танцев. Чимин сделал третий глоток своего коктейля, и тоже весь обратился в слух — ему были интересны как навыки выступающих, так и сами слова, что они произносили, хотя в этом месте навряд ли можно было услышать что-нибудь кроме матов. Тяжелый бит отозвался где-то в кончиках пальцев, и первые низкие звуки чужого голоса раздались по клубу. Чимин почувствовал, как все его тело заледенело и рассыпалось тысячами льдинок. В одно мгновение он забыл, где находится — в каком веке, в каком городе, среди незнакомых людей в темном клубе. Воспоминание мелькнуло перед глазами вспышкой — Англия, его огромный роскошный дом, танцевальный зал и Юнги, недовольно кричащий на их собак, ворвавшихся в комнату — и все этот тут же исчезло, словно утонуло под быстрой водой. Чимин вздрогнул и оглянулся. Он все еще был в клубе, большие светильники над баром были выключены, и перед ним был полумрак, и это было так странно и неправильно — слышать родной голос в подобном месте. А голос не затихал — становился громче, увереннее, и это снова было странно, потому что Юнги почти никогда так не говорил. Может быть, это просто галлюцинации, подумал Чимин. Но Хосок рядом довольно махал руками под ритм, и тогда он спросил его непослушным голосом: – Кто это? – Это? Это мой хён, Юнги! Он лучший рэпер в этом городе! Ему стало плохо, когда Хосок произнес его имя. Мираж неверия разбился, и Чимин понял, что все это происходило на самом деле, и это испугало его. Он слышал родной голос, но, казалось, мог в любой момент опять его потерять. Движимый отчаянным желанием увидеть, удостовериться, он поставил дрожащей рукой коктейль на небольшой стеклянный столик, и тот зазвенел. Ноги не слушались. Минуту назад он легко танцевал на сцене, а теперь нуждался в том, чтобы кто-нибудь помог ему просто устоять на ногах. Он прорывался сквозь толпу, отталкивая людей, которые не захотели пропустить его сразу. На него кричали, но это было не важно, да он почти и не слышал этого. Он прикладывал так много усилий, чтобы продвинуться вперед, что, когда наконец добрался до другого края толпы, едва не влетел в сцену, но в последний момент смог затормозить. Свет был очень ярким — почти стеной отгораживал зрителей от выступающих, но Чимин все равно увидел его. Он не был одет как Юнги. На его худых ногах были рваные джинсы — и тяжелые ботинки. Черная кепка закрывала все его лицо тенью, а тонкая куртка до колен — все остальное тело, и Чимин не мог хорошо его разглядеть. Он видел только бледные руки, держащие микрофон, но его сердце уже летело вниз. Он знал эти руки. Они сотни раз видел, как искусно они летали над клавишами фортепиано в их доме, как обнимали его и держали его собственные. Юнги читал громко, все его движения выражали агрессию, и, тем не менее, он был словно зажат, весь в себя, и тяжелый бит делал его образ еще острее, кожу — бледнее. Но он совсем не выглядел как кто-то, кто нуждался в помощи, и это заставило Чимина почувствовать себя лучше. Его тянуло вперед, прямо на сцену под сноп света, даже когда Юнги закончил читать, показывая всем свои невероятно хорошие навыки. Его тело рвалось сделать шаг вперед и бунтовало, не понимая, почему этого делать было нельзя. Но для Чимина это было одна и та же жизнь, а для Юнги — то, что никогда с ним не случалось. Даже если это и был он, его лицо, его тело, его душа – его жизнь была другой, и в ней больше не было места Чимину. Чимин смотрел на его хрупкую фигуру и с трудом сдерживался, чтобы не закричать его имя. Рядом с ним он переставал чувствовать себя богом. Он больше не был бессмертным коварным существом, способным уничтожить половину земного шара. Он становился обычным парнем, человеком — тем, кто мог мучиться от любви. Какая-то его часть боялась, что его действия были неправильны, и он думал о том, чтобы оставить Юнги в покое и позволить ему прожить нормальную жизнь, но сердце говорило, что это невозможно. Юнги был его воздухом, и без него ему было суждено умереть, а он был слишком эгоистичен, чтобы отказаться от жизни. Но, возможно, если сам Юнги скажет ему, что не желает знать подобного человека, он сможет уйти. Но пока он был здесь. Он не слышал выступление другого участника, будучи полностью сосредоточенным на Юнги. Тот повернулся в его сторону, и, хоть тень от кепки не позволяла видеть, куда был направлен его взгляд, Чимин тут же почувствовал его на себе. Сейчас, скорее всего, он выглядел странно и нелепо, пялясь на него с открытым ртом, но не мог ничего с собой поделать. Юнги отвернулся первый. Не сходя со сцены, его объявили победителем, что было совершенно очевидно, и тогда он немного запрокинул голову назад, и свет упал на его подбородок, скулы и кончик носа. Он улыбнулся уголком губ самоуверенно и довольно, и Чимина обожгла эта улыбка. Это было чем-то, что он никогда не видел ранее, но это нравилось ему — то, как характер Юнги изменился и стал более резким. Он знал, что в следующем перерождении могло многое поменяться, какие-то черты его характера могли пропасть, а какие-то появиться, и эта его новая сторона была приятным сюрпризом. Он не ожидал, что Юнги будет точно таким же, как и в позапрошлом веке. То, что он знал его прошлое перерождение, просто означало, что он уже был влюблен в его настоящее. Но сейчас он был немного ошеломлен. Его душа узнала этого человека, и тело открыто реагировало на него — всего одна улыбка заставила его пожелать поцеловать Юнги, и это желание было таким резким и жгучим, что Чимину пришлось прикрыть глаза, умоляя прийти в себя. Он не знал, что делать дальше, поэтому вернулся к Хосоку. Упал на диван без сил и потянулся за оставленным коктейлем. Возможно, позже он попросит Хосока дать ему номер Юнги, раз тот говорил, что хорошо знаком с ним. Но в этот момент Хосок разрушил его планы. Он закричал, радостно размахивая руками, и когда Чимин повернулся в сторону, куда он кричал, чтобы увидеть, кого он звал, на том месте стоял Юнги. – Юнги-хён! Иди сюда! Хосок продолжал привлекать внимание, и это сработало — Юнги заметил его и подошел к ним, сев на диван с другой стороны. – Знакомься, Чимин, это Юнги-хён, Мин Юнги или Агуст Ди, - Хосок закинул руку тому на плечо, и Чимин подумал, что они действительно были близки. - Мы друзья со школы. А это, - теперь он обращался к Юнги, - Пак Чимин, он лучший танцор, которого я знаю. С его словами Юнги кинул на него темный взгляд, и Чимина заполнило счастье просто от того, что он мог видеть его лицо и белоснежные волосы, с которыми он выглядел холоднее и худее. – Я видел, - спокойно ответил Юнги. Его голос теперь был точно таким же, каким Чимин его помнил. Юнги продолжал внимательно рассматривать его, и, зная его, Чимин мог сказать, что ему очень нравилось то, что он видел. Он хотел протянуть руку, но тут же одернул себя, вспомнив, что Юнги не любил лишних прикосновений. – Рад познакомиться с лучшим рэпером Сеула. - кивнул он, улыбаясь. – Хосок слишком много болтает, - Юнги скривился, но в полумраке клуба Чимин все равно видел, как покраснели кончики его ушей. Он никогда не умел принимать комплименты. И это все еще было мило. – Дашь мне свой номер? Чимин протянул ему свой телефон, отчаянно надеясь, что тот не будет задавать лишних вопросов. – Зачем? - и конечно же ошибся. – Ты очень круто читаешь, - он не играл смущенную фанатку, а говорил искренне. - Тем более, у нас есть общий друг, думаю, мы еще не раз пересечёмся. Юнги взял его телефон медленно. Наверняка он согласился на это только из-за того, что знал Хосока, потому что он сомневался, что Юнги в первую встречу мог довериться кому-то настолько, чтобы дать свой номер телефона. Юнги посидел с ними еще немного, и Чимин узнал, что у него есть собственная студия звукозаписи и, вообще-то, он довольно популярен в музыкальной индустрии. Не только как рэпер, но и музыкальный продюсер, и это обрадовало его. В какой бы жизни это ни было, Юнги всегда сопровождало фортепиано. Когда он собрался уходить, Чимин едва сдержался, чтобы не спросить, куда он собрался. На мгновение он снова забыл, что они были незнакомцами и жили в разных домах.

***

Теперь у него был номер Юнги, и он написал ему первым. Это было небольшое сообщение, отправленное в следующую пятницу, где он спрашивал, будет ли тот снова выступать в клубе. Юнги ответил, что будет, и на этом их оживленная переписка закончилась. Но он действительно увидел его тем вечером. Хосок не смог прийти вместе с ним, поскольку был занят подготовкой своей группы к соревнованиям — несколько раз в неделю у него были занятия в школе танцев, где он собрал небольшую команду и теперь метил с ней на международные. Но теперь его могли пустить в клуб и без него. Чимин замечает Юнги только тогда, когда тот выходит на сцену. Где он был до этого — трудно сказать. На нем все та же длинная куртка, но он снимает ее, как только выступление заканчивается. Чимин успевает сесть за столик около стены, прежде чем видит, как тот идет к нему. У него появляется подозрение, что несмотря на свою популярность, у Юнги есть не так уж и много людей, с которыми он может поговорить. Зато теперь он в их числе. Юнги садится на соседний стул, закинув куртку на спинку, давая Чимину отличную возможность разглядеть его руки, не скрытые футболкой с коротким рукавом. Его кожа правда бледная — он будто заново понимает это. Но он не выглядит слишком худым, его плечи кажутся еще шире, а мышцы на руках — больше, и Чимина радует то, что в этом веке он так следит за собой. Сейчас, по словам Хосока, ему двадцать четыре, и он отличается от того двадцати четырех летнего Юнги, которого он знал. Тот Юнги с одиннадцати жил вместе с ним и не знал ни печали, ни горя, но этот — кажется более самостоятельным, заточенным взрослой жизнью с большом городе. Вокруг него был невидимый щит из колючего и закрытого характера — Чимин чувствовал это, просто смотря на него. Он казался старше и сильнее, и если раньше Чимин относился к нему как к своему сокровищу, лучшему творению, и вырастил его, давая все самое лучше и ценное, то сейчас, наоборот, был шанс, что ему придется не аккуратно заботиться о нем, а укрощать внутренние бури. Он был влюблен в него, всегда, но сейчас перед ним был новый человек, которого ему только предстояло узнать. Поэтому он спросил: – Как давно ты занимаешься музыкой? Юнги повернулся к нему, окинув спокойным, совсем не дерзким взглядом, хоть и выглядел как тот самый парень, от которого родители прячут своих дочерей дома. – С пятнадцати, примерно. В клубе было не многолюдно, но его тихий низкий голос был слышен не очень четко. – А ты? Давно танцуешь? – С рождения, - говорит Чимин чистую правду. - Хотя я тоже могу играть на нескольких музыкальных инструментах и петь. – Ты поешь? Он выглядел удивленно. Просто он еще не знал, что Чимин умел все. – И рисую, - кивнул он. - Я люблю искусство. – Ты не выглядишь как человек, любящий искусство. – Тогда как я выгляжу? «Как модель». «Или стриптизер». Чимин почти мог слышать его мысли, когда он снова посмотрел на него. То, что он любил открытую и обтягивающую одежду, украшения и макияж, не означало, что он не любил искусство. Более того, он сам был искусством. Каждая родинка на его теле была созвездием, а каждая мышца — тем, что мечтал изобразить в своих творениях каждый скульптор и художник. И он гордился этим. Он знал, что Юнги просто не мог не видеть это, но тому будто было совершенно все равно. Не то, чтобы он пытался в открытую соблазнить, но он надеялся получить хоть какое-то внимание. – У тебя красивый голос, - внезапно сказал Юнги. - Думаю, ты хорошо поёшь. Чимин согласно кивнул, закинув одну ногу на другую, и не мог не вспомнить то, что узнал от Хосока на этой неделе. – Я слышал, ты записываешь новый альбом, и тебе нужен хороший вокалист. Могу я помочь тебе? – Ты так уверен в себе? – А ты хочешь это проверить? - он тонко улыбнулся и словно невзначай провел языком по губам. Он знал, что они все еще говорили о музыке, но это не мешало ему флиртовать. За все столетия, что прошли с того момента, как они разлучились, он впервые мог позволить себе это, зная, что готов подтвердить свои слова действиями. Юнги сощурился, сканируя его взглядом, хотя он никогда не мог читать людей так же легко, как Чимин, но сейчас тот ничего не скрывал от него. – Если ты правда готов работать, я напишу тебе позже время и адрес. – Буду ждать. Юнги ушел к бару за пивом, до этого предложив угостить Чимина, но тот вежливо отказался, откровенно ответив, что не очень доверяет местным напиткам. Но Юнги пытался его угостить. Что ж, он мог поставить ему плюсик за это. Ему не нравилось смотреть на то, как он пьёт. Чимин любил алкоголь, и в этом не было его вины, поскольку он мог позволить себе действительно хорошие напитки, но бутылка в руках Юнги заставляла его недовольно поджимать губы. Возможно, он слишком сильно был привязан к тому нежному парню, что когда-то вырастил сам. Кроме этого они сидели близко друг к другу, и сквозь мешанину запахов других людей и алкоголя он мог чувствовать запах табака. Чимин не курил сам, хотя это ему, как бессмертному, не могло никак навредить, но ему не нравилось и то, что курил Юнги. Он посмотрел на его руки, держащие бутылку. Ладно, возможно, он читал слишком много любовных романов последнее время, и сигарета в его руках могла выглядеть эстетично, но это не отменяло того, что это наносило вред его организму. Он слишком много думает. Поэтому он решил перестать это делать. Он начал болтать о пустяках: о недавних концертах популярных групп и прекрасной погоде, о том, что команда Хосока определенно точно выиграет на соревнованиях, и о том, как вчера гулял по пляжу, а на него напала стайка девчонок, прося сфотографироваться, наверное, спутав его с каким-то популярным айдолом. Юнги внимательно слушал его и улыбался, очень-очень редко. Он не говорил о себе, потому что Чимин не спрашивал, но по коротким репликам, которые он вставлял время от времени, было понятно, что ему было комфортно с ним. Когда разговор закончился, они медленно поднялись с мест и вышли из клуба. Чимин вызвал своего шофёра и предложил Юнги подвести до дома, на что получил отказ, и теперь они оба стояли на улице и ждали: Чимин — свою машину, а Юнги — такси. В какой-то момент Чимин повернулся и посмотрел на него, сосредоточенного над чем-то своим. Уже было темно, улицы были пусты, а растущий месяц скрывали тучи, превращая его в мутное пятно. В клубе играла музыка, но здесь было тихо, и он мог слышать дыхание Юнги, и это вернуло его в прошлое. В ночи, когда они вдвоем лежали на кровати и просто молчали, лениво лаская друг друга руками и губами, потому что день был слишком насыщенным, и они не могли уснуть. О этого так больно защемило где-то под сердцем, будто между ребер засадили горящий клинок. Теперь Юнги был рядом, но Чимин чувствовал, что этого больше не хватало. Критически не хватало. Он хотел, чтобы все стало точно так же, как было. Может, не точь в точь, но он хотел иметь возможность целовать его и обнимать, как раньше. Просто говорить о том, что любит его, и затем смотреть, как тот мило смущается. – Юнги, - позвал он тихо, прежде чем смог подумать. Тот повернулся к нему, взглядом спрашивая, что случилось, и выглядел при этом так удивительно уютно, что это отбросило все последние сомнения. Прежде чем он смог что-нибудь понять, Чимин положил свою руку ему на грудь и наклонился вперед, пока не почувствовал губами тепло. Губы Юнги были сухими и шершавыми, и они удивленно открылись, когда столкнулись с чужими, и тогда Чимин прижался к нему еще ближе, целуя крепче. Он не использовал язык, но поцелуй и так был слишком отчаянным. Господи, он так скучал по этим губам. Два века. Два века, черт побери, он страдал без них, задыхался и умирал. Он так любил его. Юнги, в свою очередь, все еще стоял неподвижно. Он замер камнем, как только Чимин дотронулся до него, и не отмирал, пока тот не прекратил поцелуй, чтобы успокоиться. Они стояли посреди улицы, прижавшись друг к другу лбами, и дышали одними сантиметрами, разделяющими их губы. Только сейчас Чимин подумал, что испортил все. Хрупкое начало, зародившееся между ними, только что было уничтожено просто из-за того, что он не смог сдержаться. Поэтому он не хотел поднимать взгляд. Юнги тоже молчал, и каждая секунда в этой тишине начала разбивать ему сердце. – Прости, - прошептал он, собираясь отстраниться, но тут почувствовал чужие теплые руки на свое шее, и Юнги вовлек его во второй поцелуй. Возможно, он не понимал, что происходило, но он целовал его, и это было всем, что имело значение. Чимин прикрыл глаза, забывая, где находится, и под его закрытыми веками снова промелькнули старые воспоминания. Танцевальный зал, чье золото люстр и ажурных канделябров оживляло пламя свечей. За огромными окнами моросил дождь, в Англии часто шли дожди, и это никого не удивляло. Чимин чувствовал сильные мышцы под своей ладонью, но ткань отличалась от того прекрасного хлопка и шёлка, который Юнги всегда носил, потому что так нравилось Чимину. Нос заполнял запах ночи и сигарет — Юнги только что выкурил одну, пока они ждали машину. Но Чимин уже не обращал на это внимания. В его груди звенело счастье и смех, и также там была старая грусть. Он не знал, как прожил все эти годы без этого человека. Резкий гудок машины прорезал ночной воздух, и они оба вздрогнули, повернувшись в сторону звука. У тротуара стояло две машины — такси и та, что сигналила им. За её рулем Чимин разглядел своего шофёра. Этот человек был пунктуален, но время от времени не боялся указывать Чимину, что делать, и это раздражало. Чимин зло сверкнул на него взглядом и повернулся к Юнги. Тот смотрел куда-то в сторону. – Ещё увидимся, - сказал он. - Не забудь написать мне, когда приехать. Взгляд Юнги проскользнул по его лицу и остановился на плече. – Напишу. Было видно, что он старался сделать вид, что совсем не был в нём заинтересован, и это было одной из тех вещей, который он иногда делал раньше. Чимин заставил себя не смотреть на него, когда сел в машину, но как только дверь закрылась, он повернулся назад и увидел, как Юнги тоже сел в такси. Они проехали друг за другом до конца улицы, а затем повернули в разные стороны.

***

Чимин не мог сказать, что хорошо поспал той ночью. Его мысли словно взбесились, и он не мог перестать думать о Юнги: о том, что произошло в тот вечер и могло произойти в будущем. Юнги ничего не написал ему на следующий день, но зато во вторник он проснулся от оповещения о новом сообщении, и там был только адрес и время. Уже собираясь, он подумал о том, что сегодня ему лучше выглядеть как можно более расслабленно, чтобы Юнги не почувствовал себя не комфортно от того, что впустил его на свою территорию. У него были четкие понятия того, что принадлежит ему и где начинается его личное пространство, и людям, которые общались с ним, лучше было знать об этом. Когда он приехал к Юнги в студию, был поздний вечер. Студия была в невысоком, но красивом здании с стеклянными стенами с одной стороны, и сплошной стеной с другой. Чтобы подняться на нужный этаж, нужно было пройти мимо охранника, и тот пропустил его только тогда, когда он назвал свое имя. Здание, в котором не было посторонних людей. Весьма в стиле Юнги. Ему открыли дверь с третьего раза — послышалось недовольное ворчание, и в дверном проеме показалось бледное лицо парня. Чимин почувствовал себя неловко под раздраженным взглядом, но тот вскоре исчез, стоило его хозяину узнать гостя. – Это ты, Чимин. Заходи. Он открыл дверь шире и позволил ему войти, чтобы оказаться в небольшой светлой комнатке с двумя диванами, столиком и невысокими шкафами и полочками. Слева и справа были еще двери — одна из них была закрыта, а через другую Чимин увидел компьютерный стол с музыкальным оборудованием. – Ты уже ел? - послышался сзади голос Юнги. Чимин обернулся, издав какой-то звук, означающий согласие. На Юнги была простая футболка и спортивные штаны, его пепельные волосы были небрежно взлохмачены, словно по затылку часто проводили рукой, а под глазами у парня появились легкие синяки. Он спал этой ночью? Или опять работал двадцать четыре часа подряд на одном вдохновении и кофеине? – Пошли. Тебе лучше петь действительно хорошо, иначе мне придется самому искать вокалиста. – Не переживай. Юнги двинулся в сторону той самой открытой двери, что заметил Чимин ранее. Его усталая походка и опущенные плечи создавали невероятный контраст с парнем, что несколько дней назад зажигал на сцене под бешеные овации толпы. – Давно работаешь? – Не очень. Конечно же, никто ему не поверил. Да и сам Юнги даже не попытался сделать голос чуточку убедительнее. Они вошли в студию, и в ней освещение было намного спокойнее, чем в первой комнате. Чимин сел на небольшой диван ближе к компьютерному столу, и ему в руки дали несколько листков. – Я спросил о тебе у Хосока. Он сказал, что ты при нём никогда не пел, и поэтому он не может сказать, на каком уровне твои навыки. Это то, что ты должен будешь спеть. Попробуй. Чимин посмотрел на бумаги с нотами. В студии было так тихо, что низкий голос Юнги звучал как никогда четко, и это заставило его кожу покрыться мелкими приятными мурашками. Ему также нравилось то, что ему предстояло спеть. – Просто спеть это? - спросил он на всякий случай. Юнги кивнул. – Если нужно, можешь немного разогреться. Нет, это было не нужно. Чимин скинул сумку на диван и уселся удобнее. «Так далеко. Если бы у меня тоже была мечта, если бы была ускользающая мечта... Не отдаляйся. Если бы у меня тоже была мечта, если бы была ускользающая мечта...» Он знал, что его голос звучал чисто, но все равно выжидающе посмотрел на Юнги, желая узнать, что тот думает на этот счёт. Парень уперся в него не читаемым взглядом, и на какое-то мгновение Чимину показалось, что он сделал все абсолютно неправильно. Юнги резко отвел взгляд и прокашлялся. – Думаю, мы можем начинать. Нельзя сказать, что они записали все с первого раза, поскольку Юнги несколько раз решал добавить новые детали. А Чимин ему совсем не помогал. Даже если в этом перерождении он не обучал его музыке, он справлялся отлично и сам. Их прощание было неловким, и потом Чимин спросил: – Увидимся в клубе? Юнги не смотрел на него, покусывал губу и медлил с ответом. – Может быть. Что бы это еще означало. В тот вечер Юнги показался ему уставшим и загадочным, будто скрывал что-то от всего остального мира. Чимин начинал волноваться за него, но каждый раз, когда это случалось, напоминал себе, что Юнги взрослый человек и сможет позаботиться о себе, тем более, они увидятся уже в эту пятницу.

***

Пятница преподнесла ему сюрпризов больше, чем он мог подумать. Он знал, что Хосок был свободен сегодня, и это со стопроцентной вероятностью означало, что он придет в клуб, но его там не было. Как и Юнги. Чимин стоял около сцены, планируя заранее заметить его, когда тот будет готовиться к выступлению. Но на сцену он сегодня так и не вышел. Ведущий объявил об окончании батлов. Чимин почувствовал, как у него заболела голова. Может, у него и было полно времени, но он не любил, когда рушились его планы. Он почти вышел из клуба, когда в самом углу зала — в самом темном углу, который был расположен совершенно неудобно — заметил Юнги. Он сидел сгорбившись, и сначала Чимин подумал, что он спит, но затем он подошел ближе и увидел три бутылки на его столе. Он не знал, что в них было, были они пустые или полные, но это уже не нравилось ему. – Юнги, ты как? Он потряс его за плечо, и парень резко выпрямился и отбросил его руку. – Какого хрена тебе надо? Он не спал. Он просто был пьян. Чимин возмущенно выгнул брови. – Решил напиться? Вот так тратишь свое время на дешёвый алкоголь? – А что, хочешь угостить меня чем-то подороже? «А ты тот ещё засранец,» подумал Чимин. Но он не хотел злить его сильнее, поэтому проигнорировал его слова. – Тебе бы сейчас отдыхать и высыпаться. – А ты, похоже, лучше всех знаешь, что и кому надо, а? - Юнги наклонил голову и презрительно посмотрел на него, и это разозлило сильнее слов. - Попридержи свой красивый ротик от раздачи советов, он может заняться намного более полезными делами. Чимин почувствовал, как рука дернулась, чтобы ударить его, но успел остановить себя. Будь это кто-нибудь другой, он бы уже лежал на полу и собирал остатки гордости и зубов. Но это был Юнги. Чимин просто не смел поднять на него руку. Поэтому он нашёл другой выход. Оперся рукой о спинку стула, на котором сидел парень, и склонился над ним, источая угрозу и привлекая к себе внимание одновременно. – Юнги-я, - позвал он, и тот начал поворачивался к нему, чтобы посмотреть на него, и в этот момент он выхватил бутылку из его рук. Юнги подскочил с места, кроя матами, и толкнул его в грудь, так что Чимин от удивления едва не потерял равновесие, и бутылка выскользнула из рук и упала на пол, разлетевшись звонкими осколками. Сквозь этот звук Чимин услышал его слова: – Что тебе, блять, нужно? Заебал! Никто не просил тебя о помощи! Он не хотел вести себя агрессивно, но в этот момент он больше не мог молчать. Чимин темно посмотрел на него исподлобья, чувствуя, как все закипает внутри. Он сделал шаг вперед, затем еще один — и, отшвырнув с пути стул, схватил Юнги за плечи и припечатал спиной к стене. Он видел, как Юнги ударился затылком и зажмурился от боли, но знал, что это не могло принести серьезных травм. Ударил кулаком по с стене прямо около его головы, и тот раскрыл глаза и посмотрел на него почти испуганно, но все еще раздраженно, бросая вызов. Чимин наклонился к нему, и это было похоже на то, что они могли в любой момент поцеловаться. – Конечно, - начал он, почти рыча в его губы. - Ты же никогда не просишь о помощи. Умирать будешь, а все равно смолчишь. Как думаешь, какого людям вокруг тебя? Юнги молчал. Смотрел на него своими черными глазами и глубоко дышал, не собираясь сопротивляться. От него ожидаемо несло алкоголем. – Я отвезу тебя домой, - твердо продолжил. - Ты должен выспаться. Ты не нуждаешься в помощи, но позволь мне сделать для тебя что-нибудь. Он чувствовал, что люди начали обращать на них внимание. Юнги, похоже, тоже заметил это, так что отвернулся от него. – Хорошо, - согласился он и проскользнул между ним и стеной, направившись к выходу. Проходя мимо, он толкнул его плечом, на что Чимин лишь улыбнулся. Люди откровенно пялились на них, и он предоставил им объяснение в виде среднего пальца, когда развернулся и последовал за Юнги. Они заказали такси, и, хотя Юнги постоянно издавал недовольные звуки, означавшие, что он не был рад ему подчиниться, он позволил проводить его до самой квартиры и даже зайти внутрь — там было темно, и все явно указывало на то, что её хозяин не появлялся в ней некоторое время. Чимину захотелось остаться здесь подольше и убраться, поскольку Юнги определенно точно не собирался делать это в ближайшее время, но он подавил это желание. – Спокойной ночи. Напиши, как проснешься. Дверь закрылась перед его носом Тем не менее, днём Юнги все-таки написал ему. «Спасибо, что отвёз домой». И все. Ни больше, ни меньше. Так в стиле Юнги. «Надеюсь, ты хорошо выспался! Не забывай заботиться о себе! ;*». Ответа он, конечно же, не получил. Но сообщение было прочитано. И это все, что было необходимо. А ближе к вечеру он получил еще одно : «Встретимся сегодня в пять в кафе, можешь выбрать, где именно». Наверное, он хотел отблагодарить его. Или устроить свидание. «Ок, я отправлю адрес». Чимин чувствовал, что между ними все происходило очень странно и непонятно. Он надеялся разъяснить все сегодняшней встречей, но, опять же, он не знал, что было у Юнги на уме. Для начала он собирался поговорить на отвлеченные темы. Поэтому, когда он вошёл в небольшое кафе с оранжевыми стенами и увидел, что Юнги уже ждал его за столиком, первое, что он спросил, усевшись, было: – Как дела с новым альбомом? – В процессе, - ответил Юнги нечётко. Он легонько хмурился и, скорее всего, все ещё думал о вчерашнем, хотя за исключением этого выглядел абсолютно спокойно. К ним подошла официантка, чтобы принять заказ, и они ограничились кружками кофе — карамельный латте для Чимина и американо со льдом для Юнги. В современном мире, полном различных напитков, Чимин все еще скучал по хорошему чаю с ромашкой, который, к сожалению, не подавали в обычных кофе. – Вчера... - начал Юнги, смотря в окно. - Извини за все, что я вчера сделал и наговорил. Такое не часто со мной случается. Слова давались ему с трудом, и это можно было понять. Прошло всего несколько недель с их первой встречи, а они уже слишком много говорили о нём. Раньше Чимин много спрашивал у него, как тот себя чувствует, но сначала он был лишь ребенком и охотнее отвечал на вопросы, а потом и вовсе привык. Но сейчас ситуация была другой. Впрочем, Чимин успел вспомнить, каково это, когда тебе самому приходиться все спрашивать. – У тебя что-то случилось? – Нет, не важно, - Юнги потряс головой, помешивая трубочкой лёд в стакане. Чимин подождал, пока он снова не заговорил: - Мои родители, знаешь, против того, чтобы я занимался всем этим. Они живут в другом городе, но недавно узнали, что я готовлю новый альбом, и брат приехал поговорить. На самом деле, он поддерживает меня, но наши разговоры никогда не заканчиваются хорошо. Он немного помолчал. – Я не хотел срываться. – Я вижу. В глубине души Чимин был рад, что узнал о его семье, но остальная его часть волновалась за него. – Ты бы мог пойти к друзьям и поговорить, а не напиваться в клубе. Даже если ты не любишь говорить. – У меня не так уж и много тех, с кем можно поговорить. Тем более, у них полно своих забот. – А я? Только сейчас Юнги взглянул на него. Небольшая складка между его бровей разгладилась, и он выглядел более расслабленным и заинтересованным в беседе. Чимину было все еще непривычно видеть его с белыми волосами, — однако по сравнению с темными они делали его кожу немного розовее. – А мы друзья? Атмосфера между ними стала заметно спокойнее, поэтому он позволил себе прекратить быть таким серьезным. – Ну, я бы хотел, чтобы мы были чем-то большим, чем друзьями, - с этими словами Чимин отпил кофе и подмигнул Юнги, легонько улыбаясь. В повседневной жизни его характер был достаточно легким. Юнги тут же отвел взгляд, смутившись – Прекрати шутить. – Думаешь, я шучу? – Заигрываешь, на самом деле ничего такого не имея в виду. Только ставишь людей в неловкое положение. Хотелось засмеяться. Двести лет назад он тоже, значит, не имел в виду ничего такого. Клялся в любви просто так и отдал свое сердце незнакомцу, верно? Чимин опустил чашку на блюдце и встал из-за стола. Юнги тут же удивленно дернулся. – Ты что творишь? Чимин улыбался, загадочно и весело, когда сел рядом с Юнги на небольшой диванчик, а парень шарахнулся от него в сторону. Тогда Чимин подвинулся еще и еще, пока Юнги не осталось больше места для отступления. – Я могу доказать, что абсолютно серьезен. – Уйди, ты меня пугаешь. Чимин наклонился еще ближе. – Ты сам боишься меня целовать, - но это не было похоже на характер Юнги. Он никогда не беспокоился о том, что другие могли подумать о них, и даже на балу, где было полно полно важных шишек, обнимал. Правда, он все равно не любил выражать свои чувства на публике, но если Чимин просил, не мог ему отказать. К тому же, они уже целовались. И Юнги ответил ему. – Тебе не понравилось в прошлый раз? - тихо спросил Чимин, не двигаясь с места. Он не тронул Юнги и пальцем, но тот все равно сидел, вжавшись спиной в диванчик, и не смотрел на него. -Не хочешь больше меня целовать? - он не смеялся над ним, даже не думал над этим. Внезапно этот разговор перешёл в совсем другое русло, и Чимин понял это только сейчас. Юнги медленно повернулся к нему, щуря глаза. – Я не понимаю, когда ты шутишь, а когда нет. – Я не умею шутить, - ответил Чимин и позволил себе придвинуться еще чуть-чуть, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Он видел, как взгляд Юнги скользнул к его губам, и неосознанно провел по ним языком. Если бы он хотел соблазнить его, он был вел себя по-другому, но ему нужен был лишь один поцелуй. Пока что. Он слышал, как тихо дышал Юнги, когда тоже наклонился к нему. Они были в общественном месте, и вокруг было полно людей, потому что все возвращались с работы. Но, честно говоря, людская жизнь и так всегда проходила мимо него, и это не имело значения. Юнги все еще медлил. Их губы были в трёх миллиметрах друг от друга, но они больше не двигались, и вдруг Чимину захотелось, чтобы Юнги сам поцеловал его. Сам захотел приблизиться и начать все это. Пройдя так далеко, он вдруг отступил и позволил себе отпустить вожжи. Это был тот момент, который мог раз и навсегда окончательно разбить ему сердце, а мог его исцелить, но это было важно, только если сам Юнги решит, что ему это нужно. Чимин понял, что очень боялся любого его решения. Боялся этой последней секунды, когда он посмотрит на него еще раз и отвернётся, разделив их пропастью. И сердце и душа Чимина останутся на другой её стороне. За окном проехала машина. Сердце в груди Чимина колотилось безумно быстро. Равно дышал, чувствуя запах уже знакомых сигарет и шампуня — он закрыл глаза и ничего не видел, потому что слишком волновался. Он был хрупкой вазой, а не богом в этот момент. Его мозг начал считать секунды, пока он сходил с ума. Один. Два. Едва закончилась вторая, он почувствовал прикосновение к себе и тепло, и сначала не понял, что именно оно означало, и вздрогнул. Но тепло было губам. Его все-таки целовали. Осторожно, будто в первый раз. Чимин глубоко вдохнул и прижался к Юнги ближе. Юнги сам целовал его — с каждой секундой становясь увереннее, он сжал его плечо, удерживая на месте, словно тот мог куда-то сбежать. В кафе болтали люди, а у Чимина внутри все пылало — не только из-за поцелуя. Из-за того, что это был Юнги. Всегда был только он. И был везде. Под кожей, в венах, в голове. Казалось слишком слащаво, но Чимин был влюблен. Снова. Всегда. Бесконечно. Когда поцелуй прервался, Чимин улыбнулся самой довольной улыбкой. – Ты мне нравишься, Мин Юнги, - сказал он, а после добавил: - Я серьезно. – Тогда хочешь поехать ко мне домой? Он посмотрел на него и увидел, что Юнги тоже улыбался. Едва заметно. Но так тепло. Это была та самая родная улыбка, по которой он безбожно скучал. – Но уже вечер... Что мы там будем делать? - он просто играл, и это было очевидно. – Узнавать друг друга ближе.

***

Они начали целоваться в такси. Продолжили на лестничной площадке и остановились ненадолго, чтобы Юнги смог открыть дверь. Его квартира сильно изменилась: похоже, в ней все-таки прибрались. Как только входная дверь закрылась, Юнги сдернул с них обоих куртки и прижал Чимина к себе, целуя совсем не так, как было в кафе. Он глубоко дышал, а поцелуй оказался жестким, неаккуратным и абсолютно диким, и, да, это был то, что нужно. Чимин поддавался, плавился в его руках, позволяя приручать себя, потому что так хотелось. Он позволял Юнги прижимать себя к стене и больно сжимать бедра. Он доверчиво склонял голову, давая кусать, целовать себя в шею, оставляя метки. Он сам хотел этого. Он только его, так пусть Юнги покажет это. Пусть сам это поймет и присвоит себе. Юнги смотрел на него черными жгучими глазами, выжигал свое имя на нём или, точнее, уже находил его на нём и обводил ещё раз. Тело Чимина знало эти руки и реагировало на этот хриплый голос. Он весь, полностью, так скучал по нему, что хотелось кричать. Хотелось больно и неосторожно, чтобы понять, что это не сон. Он не знал, откуда именно появилась эта дикость, потому что он не часто был таким, но она передалась и Юнги, сделав из них двух оголодавших зверей. Он хотел подарить Юнги огромный особняк и кровать в шелках, чтобы тот смог любить его в ней. Чимин хотел говорить об этом, чтобы Юнги узнал обо всем, но еще было слишком рано, а его мысли постепенно испарялись из головы. Они лежали на кровати. Юнги раздевал его медленно, говорил взглядом — «я хочу это и это, хочу всего тебя», а взгляд Чимина не собирался ему отказывать. Ему нравилось то, как Юнги сжимал его талию, незаметно поднимая взгляд, чтобы проверить, что не сделал слишком больно. Ему нравилось то, как он низко стонал, когда Чимин сам целовал его, легко покусывая кожу, и от нетерпения двигал бедрами, не замирая ни на секунду. И, боже всевышний, иногда Юнги улыбался. Что-то тихо говорил, неразборчиво, но это было одобрение или утешение, когда Чимин после небольшого момента спокойствия снова начинал доводить и его, и себя. Его голос был мягкий, а прикосновения, что он дарил — уверенные и властные, и Чимин тихо скулил от этого контраста. Он не был богом больше. Он был влюбленным парнем, потому что охотно покорялся любви. Возбуждение щекотало низ живота, тянуло просто невыносимо сладко. Чимин раздвигал колени шире и выгибался в спине, позволяя Юнги разглядеть его, и тогда руки Юнги словно теряли контроль и блуждали по всему его телу, оглаживая бедра, живот и сжимая на глубоких толчках. Воздух опалял легкие при каждом вздохе, везде был огонь, звезды и море. Чимин тихо говорил «хорошо», прикрывая глаза. Несдержанно стонал, руками комкая простыни вокруг себя, когда Юнги входил в него, ритмично и глубоко, с каждым разом делая ему все лучше и лучше. Его называли малышом, и он смеялся, скатываясь в ещё один стон, потому что тут же его бедра вздергивали на себя и буквально насаживали на твердый член. Чимин тонул медленно и замечал это: сначала белый шум в затылке. Его мышцы отчего-то дрожали, каждое прикосновение подводило к краю, и на несколько секунд он почувствовал, что вот-вот сойдет с ума, потому что ещё чуть-чуть... – Юнги, ещё! Пожалуйста, ещё! Он кричал, но его голос тут же сорвался из-за того, как сильно напряглось его тело. Юнги продолжал входит в него, и белая вспышка закрыла все, что он видел. Этот оргазм был настолько ошеломляющий, что он не мог понять, где находится, пока вспышка не исчезла, забрав с собой напряжение в мышцах. Он чувствовал, как Юнги вышел из него, и, превозмогая мягкость и лень, охватившую тело, он сел и взял его налившийся кровью член в руку, чтобы провести по нему рукой, помогая кончить. Юнги издал короткий хриплый звук, кончая, и это было настоящей музыкой. Чимин не знал, как его сердце могло так сильно кого-то любить. Они оба, немного уставшие, лежали на смятых простынях, а за окном темнел вечер. Они не были в их особняке в Англии, но Чимин все равно чувствовал огромнейшую радость.

***

Чимин просыпается от холода. Медленно он открывает глаза и понимает, что ещё ночь, но не видит Юнги на другой половине кровати. Он хмурится и переворачивается на другой бок, а там открытая дверь балкона и белоснежные занавески, танцующие от мелкого ветра. Чимин аккуратно садиться на кровати, зевая, и обувает тапки, чтобы не идти босиком. Он еще не проснулся окончательно, и все это словно сон — и полумрак комнаты, и запах сигарет, и спина Юнги, в одной футболке стоящего на балконе. Они живут теперь в просторной квартире Чимина, и это просто прекрасно. Поправив ночной халат, он выходит на балкон, легко касаясь плеча Юнги. Тот оборачивается и тушит сигарету. – Не хотел тебя будить, - тихо говорит он и отводит взгляд. Чимин гладит его по спине, прижимаясь к холодному телу своим, еще теплым от комнаты. – Снова кошмары? Юнги кивает и молча приобнимет его за талию. Прошло уже десять лет с тех пор, как у него умерли родители, а его все ещё мучают кошмары. Его брат тоже стареет с каждым годом. И Хосок. И его остальные друзья. А сам Юнги - нет. Чимин еще давным-давно нашел способ, чтобы тоже сделать его бессмертным, но не решался сказать несколько лет. Это решение сделало бы его очень счастливым, поскольку, наверное, он не выдержал бы ещё одной смерти Юнги, но также оно приносило много боли. Теперь Юнги был вынужден наблюдать, как все его знакомы стареют и умирают, и это было невероятно тяжело, но он согласился. Чимин рассказал ему о его прошлых перерождениях, и он знал, чувствовал, что их связь не была простой. Тем не менее, понадобились ещё годы, чтобы понять, что это было верное решение. Даже спустя столько лет Юнги никогда не говорил, что жалел об этом. Он говорил, что было больно и страшно, но он никогда не жалел о том, что сделал. Иногда Чимин не понимал, как его сердце может любит кого-то настолько сильно. Он осторожно взял холодную руку Юнги и повел его внутрь. Они спустились на первый этаж их квартиры, в свободную и почти пустую комнату. Здесь было только фортепиано, за которое сел Юнги, и большие окна — в них были видны огни ночного города, и свет падал на пол, создавая причудливые геометрические узоры. Мелодия началась тихо и разлетелась по всей комнате, чтобы раствориться в углах, и под нее Чимин посмотрел на Юнги, обещая, что все будет хорошо, и медленно начал танцевать. Он никогда не уставал танцевать для него.