Проще

Зал суда был каким-то абсолютно бескрайним ввысь и вширь. Казалось, что если сказать что-то в полный голос, то это что-то непременно эхом отлетит от стен и вернётся обратно. Шаги входящих людей звучали непростительно громко. Уши Гарри улавливали каждый шорох, каждый скрип и тихий шёпот, и он подумал, что зачем-то волнуется так, будто он не свидетель, а подсудимый и будто это ему предстоит неприлично много лет провести в Азкабане. «Хватит, — он сказал себе, словно это могло сработать. Собственный внутренний голос почему-то переливался назидательными интонациями Гермионы, — в конце концов, это чёртов хорёк и его чёртово семейство. Они столько крови тебе попортили. Они столько всего мерзкого и непоправимого сотворили! Особенно — старший. Ты же помнишь. Ты не можешь не помнить». Кулаки сжались. Гарри Поттер всё ещё был в своём уме и при слове «Малфои» в его голове возникали правильные ассоциации. Все они (Малфои) и каждый по отдельности — это гниль, смрад, подлость, низость, трусость. Но почему-то, со всеми этими правильными ассоциациями в голове, Гарри Поттер стоял в зале суда и собирался давать показания в защиту этих людей. И конкретно — в защиту Люциуса Малфоя. Человека, который натворил дел и который уж точно не заслуживал снисхождения. «Почему? Почему тебе так важно сделать это?» — подсознание снова спросило его голосом Гермионы. На этот раз терпеливо, будто он был нерадивым ребёнком. Потому что внутри него, глубже, чем кто-либо когда-либо заглядывал, были другие ассоциации. Неожиданные. Неоправданные. Иные. Гарри Поттер, герой войны, мальчик, который выжил и победил, без пяти минут аврор, потакал желаниям и чувствам ребёнка, с которым говорила воображаемая Гермиона, который жил внутри него и который был чудовищно, непростительно одинок. Гарри Поттер стоял здесь, не чувствуя ног и рук, чувствуя только, как ноет в грудине израненное сердце и мысленно гладил по голове внутреннего малыша, будто это могло заставить того отложить сеанс истерических рыданий на потом. «Нет», — с сожалением выдохнул взрослый уставший мужчина в дурацких очках и дорогой мантии, которая была тяжёлой и неудобной, будто с чужого плеча. «Нет», — повторил он, закрывая глаза и чувствуя, как яркие образы давят на него со всех сторон. Как утягивают туда, куда взрослый и рассудительный Гарри Поттер никогда не хотел бы возвращаться. Туда, куда его внутренний ребёнок направляется раз за разом.

***

Ему одиннадцать. Он недавно обрёл друзей, он попал в сказку, в которой он всем нужен и всем интересен, но это не меняет того факта, что Гарри — мальчик из чулана под лестницей, которому нужны мама и папа, нужны люди, которые будут любить его просто за то, что он — это он. И когда Драко говорит все эти высокомерные «что сказал бы отец» и «отец непременно узнает» и ещё много чего другого, Гарри чувствует эту старую боль — снова, хоть теперь она больше похожа на зависть. Даже у отвратительного Драко Малфоя есть отец. Чем он заслужил? Чем он лучше Гарри? Драко раздражает зашуганного очкарика просто до зубного скрежета, потому что у мерзкого белобрысого Малфоя есть самое важное. Есть то, чего у Гарри не было и не будет. В волшебном зеркале время спустя ожидаемо появляются родители — совершенно чужие в сущности люди, которые смотрят на него с какой-то грустной добротой. Такой, что хочется расплакаться прямо там, прямо — перед подоспевшим директором, который говорит умно и рассудительно, который говорит так со всеми учениками, не делая исключения ни для кого. Мама с папой улыбаются ему с прозрачной зеркальной глади и Поттер думает, что он даже не знает, какие у них голоса. Они не говорили с ним и Гарри не может предположить, что бы они сказали по тому или иному поводу, как Малфой, который всегда знает, что возмутило бы его отца, а что бы позабавило. А когда ему двенадцать, этот человек, которого так боготворит Драко, вдруг становится реальным, вдруг оказывается живым, абсолютно из плоти и крови, совершенно перед Гарри и это... Почему-то ранит сильнее, чем даже постоянные упоминания слизеринского однокурсника о нём. Этот человек, высокий, сильный, умный, надёжный, стоит рядом со своим сыном и смотрит на Гарри тяжёлым взглядом. Таким тяжёлым, что Поттера припечатывает к месту и он напарывается глазами на эту беспощадную сталь. Близорукие глаза благодаря очкам улавливают всё: и дорогую изящную мантию, и светлые уложенные волосы, и изгиб губ, и руки в перчатках, и трость в этих руках. Спустя мгновение серебренная змея на трости впивается Гарри в лоб, и Люциус говорит что-то про легендарный шрам и легендарного мага, который его оставил. Поттер думает, что надо бы вырваться, надо бы что-то ответить — хоть что-то. Но непосредственная близость отца Драко почему-то влияет на мальчика сильнее, чем можно было бы представить. Вдавливает в пол. Захватывает дух. Сбивает сердечный ритм. А младший Малфой стоит рядом с родителем, сияя сквозь бледную кожу так сильно, как аристократам вовсе не полагается. Он будто говорит: «смотри же. Все смотрите: этот невероятный человек — мой отец. И он самый лучший на свете». «Самый лучший», — безропотно соглашается Гарри. И он слушает чужой низкий, красивый голос, понимая, что теперь будет слышать его каждый раз, когда Драко снова заведет это своё «отец говорит». Хотя, в то, что Люциус сейчас, Поттер преступно не вслушивается. Он позволяет себе представить, что Драко здесь нет. Здесь и во всём мире. Что это ему, нелепому очкарику Гарри старший Малфой кладёт руку на плечо, ему говорит все эти умные вещи, ему делает подарки, ему, ему, ему. Никогда. А потом Люциус оказывается таким же мелочным, низким и мерзким, как и Драко. Почему-то Гарри чувствует себя так, будто его предали и удивляется тому, что раньше Малфой старший его так восхищал. В свои тринадцать Поттер смотрит, как его ещё вчера лучший друг Рон кривится, вышагивая рядом со своим новым лучшим другом Дином, и думает, что все люди гнилые. Все — не только Малфои. Он говорит Драко: «твой отец — отвратительный человек, а ты просто жалок». Слова звучат зло, он выплёвывает их в лицо школьному врагу, наверное, действительно так и думая. Только вот Люциус любит своего сына. А Гарри (он думает про Рона, Джинни, Дамблдора и даже Гермиону) не любит никто. И в этом вся суть. «Наверное, — быстро и мельком думает Гарри, — хороших людей не существует вовсе. Всё зависит от того, сколько значишь именно ты именно для этого человека. Остальное не значит ничего». Чувствуя себя брошенным, забытым, одиноким на всей огромной магловского-магической планете, Гарри проводит целый год. Он растет и взрослеет, будто сорняк, наверное, будучи привязанным к своим друзьям и милой семье Уизли, которая дорожит им (почти) как собственным ребёнком. Но изо дня в день его съедают мысли о том, что всем им (повально — всем) до глупого и несчастного Гарри нет совершенно никакого дела. А когда ему пятнадцать случается Отдел Тайн. Точнее говоря, много чего случается, но спустя годы все воспоминания заволокло сизой дымкой и чёткость сохранили только те картинки, на которых был Люциус. Вот он снимает маску и из под неё струятся волосы, сияющие, словно белое золото, он открывает рот и из него доносятся тёплые, красивые, важные слова, ведь Малфой по какой-то причине говорит то, что не говорил до него — никто. И Гарри действительно пытается не слушать, не вникать (тот, пятнадцатилетний Гарри и этот, взрослый), но: У Люциуса в глазах что-то совершенно особенное. Что-то такое, что Гарри не может вымолвить ни слова и только то и делает, что смотрит. Смотрит так долго, что начинают слезиться глаза. Он думает: «используй меня. Лги, лги, лги, хоть убей, только, ради Мерлина, не переставай смотреть так, будто я тебе нужен». Но Малфой протягивает руку — пророчество. Важная миссия. Приказ Лорда. Впереди, прямо перед Гарри — враг. Позади — друзья. Кости брошены, приоритеты расставлены и Поттер не имеет совершенно никакого права мешкать и сомневаться, ведь он — чёртов Золотой Мальчик. Победитель Волан-де-Морта. Это знают Рон, Гермиона, Полумна, Невилл, Джинни, Люциус, Белла, абсолютно — все. Кроме самого Гарри. И только сам Гарри понимает, что на самом деле он тот, кому отчаянно не хватает живого тепла. «Просто отдай его мне», — протянутая рука. Всё это исчезнет, стоит сделать то, чего Люциус просит. Но ситуация незаметно для Поттера изменилась, теперь в каждое горло каждого его друга уткнулось по одной вражеской палочке, и у Поттера будто и нет выбора. У Малфоя зрачки умопомрачительно-огромные, когда происходит то, что должно произойти: гриффиндорец протягивает ему чёртов шар. Всё, конец. Раунд проигран, но. Вспышками появляются свои, которые желают добра и хотят помочь. Которые верят в Гарри Поттера даже тогда, когда Гарри Поттер не верит в себя сам. Когда Лорд завладевает его сознанием и от боли заволакивает сознание, Дамблдор говорит: «подумай не о том, в чём вы схожи, подумай о том, чем вы отличаетесь». Гарри говорит себе: «это просто». Гарри говорит Тому: «ты не можешь победить, потому что ты не знаешь, что такое дружба и что такое любовь». В голове образы друзей, мёртвого, но такого живого Сириуса и — внезапно — Том, который в этой же глупой голове гомерически хохочет. Или Гарри кажется, что он это делает, потому что, видит Мерлин, бедный очкарик уже вовсе не знает, что взаправду, а что он придумал. Он точно знает только то, что сознание крутит-вертит образ Люциуса и всё не хочет его отбросить в сторону, чтобы можно было убедить самого себя, что в число дорогих людей Малфой старший, человек, которого Поттер видел несколько раз в жизни, попал случайно. Хохот прожигает изнутри, расходится эхом, сотрясает тело в судорогах, и уже совсем не слышно, что говорит мудрый и рассудительный Дамблдор. Гарри жмуриться до фиолетовых пятен перед глазами и думает, что всё это похоже на чью-то глупую шутку. Когда Гарри пятнадцать, всё резко меняется. Вернее, это ему кажется, что резко, но, на самом деле, то, что происходит в голове Гарри является следующим этапом развития этой болезни. Вполне закономерным, но оттого не менее пугающим. Просто так получается, что в бесконечную чёрную канитель ночных кошмаров врываются яркие белые пятна. Блестящие, будто белое золото. Человек, который похож на Люциуса, как две капли воды и одновременно совершенно не похож, взмахивает идеальными волосами, хлопает ресницами, щурится, так что морщины разрезают кожу. На лице этого человека ямочками изгибается искренняя улыбка, и вот, почему Гарри так уверен в том, что на него смотрит кто угодно, но только не мистер Малфой. «Ты так много страдал», — понимающе говорит Поттеру внезапное видение. «Ты заслужил немного тепла», — фигура возмутительно-быстро пересекает виртуальное пространство и оказывается так близко к Гарри, что от пронзительного стального взгляда этого невероятного человека просто некуда деться. «Не думай, что ты одинок, Гарри. Я тебя понимаю», — и последние слова будто впиваются под кожу, или, вернее, залетают к Поттеру во внутренности через рот, потому что сказочное существо шепчет их. Прямо. В губы. Поттер тянется навстречу этому чудесному, сказочному, сладкому, болезненному, лживому. Он зачем-то пытается коснуться этих волос, которые наверняка мягкие, как шёлк, который Гарри, впрочем, никогда не трогал, зато наверняка трогал мистер Малфой. Но волшебное видение проходит сквозь пальцы, рассыпается на мелкие частички. В ту ночь Гарри садится на кровати одним рывком и пятьдесят восемь ударов сердца тупо пялится в темноту. Он думает: «это похоже на помешательство». Он думает: «не может быть, чтобы это было — со мной — взаправду». Несколько мгновений он даже размышляет над тем, чтобы списать всё на амортенцию или на какое-нибудь искусное проклятие, но затем сам себя поднимает на смех и отбрасывает это оправдание как абсолютно неправдоподобное. Впрочем, других оправданий в голове не возникает, да и как вообще можно объяснить то, что он, Гарри Поттер, мог просто взять и... Что? Бросает в дрожь. Нет, Мерлин. Он обрывает мысль, падает головой в подушку, закрывает глаза и краем сознания отмечает, как бы было хорошо, если бы он пришёл снова. Утром Поттер смотрит в зеркало и говорит себе, что Люциус Малфой — один из самых отвратительных людей, которых когда-либо приходилось встречать. Он говорит себе, что эта привязанность — самое глупое, противоестественное и постыдное, что с ним происходило. Просто... Что бы сказал Сириус, Гарри? Что бы он сказал, если бы узнал, что ты бережёшь в сердце человека, который имеет отношение к его смерти. Ведь когда Белла произнесла самое страшное на свете заклинание, Люциусу было плевать — совершенно. Поттер знает, что этот чёртов эгоист думал только о пророчестве, которое разбилось в пыль и о наказании, которое придётся понести за содеянное. Гарри кривит губы, а затем по слогам ими шепчет: «я ненавижу тебя». Тенью скользя по коридорам за Драко, вглядываясь в его лицо за завтраками, ища (и находя) черты Люциуса, Поттер думает: «я ненавижу тебя». Тебя — вас. Обоих. И когда спустя четырнадцать ночей Гарри устаёт контролировать каждую свою чёртову мысль, когда круги под глазами стают чёрными дырами, когда терпеть становится невмоготу, чудесное видение приходит к нему снова. В реальности Золотой Мальчик мечется на постели и, наверное, кричит, но в своей голове он делает уверенный шаг вперёд и говорит. «Я ненавижу тебя». Но вся бравада рушится, будто карточный домик, когда Люциус улыбается ему тепло и открыто. Он понимает всё и сразу, даже то, чего не понимает сам Гарри, а затем проводит по его скуле пальцем. Это движение настолько естественное, простое и правильное, что Поттер почти не стыдится того, что сам запрокидывает голову, ловя эти воздушные касания губами. Ещё через секунду они сталкиваются лбами и бедному Гарри кажется, что их ресницы соприкасаются. Кажется, что они — он и Люциус — дышат в унисон. Поттер вдруг требует: «скажи мне что-нибудь». И тогда Малфой целует Гарри в щёку, которая лежит на пути к уху, а затем шепчет: «не грызи себя. Всё проще, чем ты думаешь». Но с каждым днём, неделей, месяцем проще не становится. Гарри кажется, что грудную клетку стягивает обод и в один прекрасный день его рёбра просто лопнут и выпустят наружу тревожный комок мышц, что качает кровь. Кажется, такой день наступает, когда Гарри обнаруживает себя, стоящим в луже быстро пребывающей воды. В этой воде алыми лепестками цветёт самая чистая в магической Британии кровь. Она — это жизнь, которая вытекает из тела Драко Малфоя с каждой секундой. Гарри думает, что он пересёк черту в то мгновение, когда преступное «Сектумсемпра» сорвалось с его губ. Гарри думает, что это как угодно, но только не просто, а ещё, кажется, слышит тихое, горькое, принадлежащее Люциусу «что же ты натворил, Гарри». «Чуть не убил вашего сына», — отвечает ему Поттер. Он думает, что реальный мистер Малфой прикончил бы его на месте за такое. Ещё он думает, что однозначно позволил бы Люциусу это сделать. Тот же человек, что по какой-то причине поселился в голове Поттера часто жалеет Гарри, развевает его скуку, поднимает ему настроение или же просто согревает своим молчаливым присутствием. Привыкнуть к этому просто, потому что люди вообще склонны привыкать к хорошему и отсекать плохое, а ещё видеть в любой ситуации только то, что хочется видеть. Время стремительно мчится, стирая все детали и оставляя в головах людей завязанные на эмоциях кадры из прошлого. Одной ночью в палатке, уставший, разбитый, угнетаемый крестражем на шее, семнадцатилетний и почти взрослый Поттер думает, что (снова) не может вспомнить ни одного аргумента в пользу того, что Люциус Малфой отвратительный, низкий и мерзкий человек. И не хочет вспоминать, потому что каждую ночь, стоит лишь сомкнуть глаза, под веками появляется он: светлый, тёплый, добрый, изменённый сознанием Гарри просто до неузнаваемости. Разве не глупо противиться ему, совершенному? Глупо. Поттер взлетает над своим замученным телом каждую ночь и парит. Время и пространство рассыпаются в прах, когда Люциус обнимает Гарри белыми руками, когда залечивает своей улыбкой все бреши, все раны. Когда сам Поттер гладит его чудесные волосы и ощущает, как под ладонями бьётся чужое сердце. В эти секунды Гарри почти чувствует, что всё действительно проще, чем он думает. Проще — он тянет за ворот тончайшей рубашки, покрывающей тело Малфоя. Проще — одежда не оказывает никакого сопротивления, она падает к ногам и впредь вовсе не интересует Поттера, который позволяет себе уткнуться в чужое плечо, вдохнуть запах чужого тела. Проще — мистер Малфой обхватывает его лицо руками и Гарри думает, что, Мерлинова борода, почему же он так долго ждал. Проще — Люциус улыбается, целует шею и плечи (не)героя, носом утыкается в грудную клетку, которая ходит ходуном. Они оказываются так близко, как в реальности никогда не будут, но думать о реальности сложно, и поэтому Поттер не думает. Всё, что он делает было запечатано в нём долгие годы, оно искало выход и только теперь — нашло. Гарри чувствует, как внутренности стягивает в тугой узел, как мозги вышибает к чёртовой матери, как хорошо настолько, что Поттер не понимает, как после этого жить, зная, что бывает — так. И зная, что всё, что было — его постыдная ночная фантазия, о которой никому не расскажешь, которую никто не поймёт, которую надо запрятать далеко-далеко, пока выбросить не хватает сил. Поттер тихо стонет и думает, что должен вычистить магией позорное пятно на одеяле и лечь спать, пока до восхода осталось ещё несколько часов. Он вздрагивает, словно от удара, когда проснувшаяся Гермиона тихо говорит: — Кошмары? Давай я немного поношу медальон. Поттер дёргано мотает головой и говорит: — Нет. Всё в порядке. Спи, — она поджимает губы. Они оба устраиваются по-удобнее и думают, что ничерта не в порядке. А потом Золотое Трио напарывается на егерей. Всё крутится быстро, Гермионыно заклятие жжёт лицо, Гарри чувствует, как чужие руки грубо хватают его, как в шею упирается палочка и думает, что вот так глупо и закончились их бесконечные скитания в поисках крестражей. Просто — вдруг. А ещё Гарри думает, что он совершенно потерялся во времени и даже приблизительно не может сказать, сколько времени прошло с тех пор, как началось это путешествие. Зато он точно может сказать, что он сам теперь совсем не тот Гарри Поттер, который уходил. Их тянут сквозь шорох листвы и завывание ветра, Поттер чувствует, что лицо полностью онемело и он не может пошевелить ни единой мышцей, а с лицом будто отмирает и всё тело. Гарри злится: он знает, что должен сражаться, должен быть полон энергии и желания вырваться, бороться, быть героем. Но он чувствует только всепоглощающую усталость. И покорность. Он не то чтобы закрывает глаза, они сами теряют способность видеть под тяжестью опухших век. Гарри кажется, что сознание уплывает, и всё, что теперь его связывает с ней — это периодические тревожные взгляды Гермионы, которые он чувствует кожей. Наверное, он должен сделать что-то, чтобы ободрить её, но он не делает ничего. Он как будто наполовину мёртв, и это совершенно точно не имеет отношение к почти невинному заклятию Грейнджер. К своему ужасу, Поттер понимает, что через несколько минут или часов он умрёт и это его даже не пугает. Он уже видит отвратительно-довольное змеиное лицо Волан-де-Морта, склонившиеся над ним, видит искажённые страданием лица друзей, видит застывших, ещё не осознавших, что произошло Пожирателей. Гарри предполагает, что в первую минуту после его смерти в просторном зале Малфой-мэнора будет стоять гробовая тишина. А затем Поттера изнутри сотрясает импульс. Он чувствует, как сердце начинает гулко колотиться в груди, как кровь циркулирует в организме, как его тело переполняет жизнь, и всё это только потому что он уже видит перед собой чугунные ворота мэнора и чувствует присутствие хозяина дома, представляет, как заглянет в его глаза и... Внезапно обрушивается это проклятое осознание. Гарри кажется, что он снова умирает, потому что воображаемый Люциус Малфой, который был с ним всё это время, который грел изнутри, который помогал нести на плечах этот невыносимый груз и реальный Люциус Малфой, который подложил Джинни (милой Джинни, на которую так плевать) дневник Тома Реддла, который так отвратительно поступал с Добби, который хотел убить друзей Гарри в Отделе Тайн, это... Мерлин, это же два разных человека. Совершенно. Поттер понимает, что ему должно быть страшно. Страшно, что все эти люди будут пытать его, Рона и Гермиону, страшно, что они призовут Волан-де-Морта, страшно, что решающая схватка случится сегодня, когда Гарри к ней абсолютно не готов, страшно, что ему придётся взглянуть в глаза человека, которого он не может выбросить из головы. Но на самом деле ему не страшно, потому что за грозными и мрачными стенами родового поместья Малфоев находится Люциус. И если так, то плевать на всё, что только может случится. Гарри даже не нужно тащить волоком. Теперь он идёт сам и идёт даже быстрее, чем нужно. Коридоры, залы, залы, коридоры и всё это такое мрачное, такое заброшенное, что Поттер не понимает, как человек, который буквально соткан из света может здесь жить. Когда Гарри неаккуратно роняют на пол, он понимает, что путь окончен. Он слышит, чувствует чужие голоса, поднимает голову и видит Беллу, Нарциссу, Драко, который внимательно вглядывается в его лицо. Гарри думает, что Малфоя младшего изрядно потрепала жизнь, потому что его аристократично-белая кожа теперь серого цвета, скулы выпирают особенно сильно и под глазами залегли огромные тени. А затем на плечо Драко ложится сильная рука. Поттер понимает, что не дышит примерно семь секунд. За это время он успевает впечатать в сознание грязные, уже вовсе не платиновые волосы, двухдневную щетину, потухший взгляд, те же, что и у Драко мешки под глазами. Поттер думает, что этот Люциус не имеет ничего общего с тем человеком, которого Гарри воображал всё это время и даже с тем, которого он впервые встретил в двенадцать лет и который был самим совершенством. Этот Малфой представляет жалкое зрелище. Гарри чеканит мысленно: «жалкое. Он жалок». Но внутренняя буря не хочет униматься даже тогда, когда Люциус начинает сбивчиво, вовсе не аристократично шептать что-то на ухо сыну, окончательно руша свою волшебную, абсолютно воображаемую копию. Гарри качает головой и с каким-то беспросветной, невыносимой тоской думает: «что сотворила с вами эта война? Что она со всеми нами сотворила?» Гарри успевает заметить в Люциусе и ужас, и безысходность, и вину, и ненависть, и жестокость — всё, что позволяет в третий раз прийти к почему-то забытому выводу. Всё, что позволяет утверждать, что Малфой мерзок. Что он насквозь гнилой, как и вся эта семья. Семнадцатилетний и совсем взрослый Поттер думает так, укачивая на руках мёртвого Добби. Он клянётся самому себе, что больше — никогда. Что теперь только ночные кошмары каждую ночь и невыносимая пустота внутри каждый день. До самой смерти, которая, по мнению Поттера, вовсе не далека. Правда в том, что Гарри не знает, хочет ли он умирать, но точно знает, что не хочет жить эту жизнь, из которой он самолично выкорчевал единственный источник света. А ещё он знает, что плечи всё ещё давит этот долг перед всеми, который достался ему вместе со шрамом. И отныне он делает всё правильно. Правильно, пока ночью в полуразрушенном Хогвартсе не обнаруживает, что жутко, просто невыносимо одинок. Что он моральный калека, который умеет только воевать и вовсе не умеет жить, хотя отчаянно этого хочет. Чёрт возьми, в нём столько заброшенной, но отчаянно живой доброты, просто тонна нерастраченной нежности. Всё это, всё, что живёт в нём не нужно людям. Им нужен герой, который победит Волан-де-Морта, герой, который ничего не боится и всегда знает, что делать, герой, который верный друг и самый настоящий гриффиндорец. Им плевать на запутавшегося одинокого мальчика, сироту из чулана под лестницей, очкарика, жаждущего тепла. Поттер обхватывает руками тощие колени и чувствует, как унизительная истерика готовится вырваться наружу. Он закрывает глаза и говорит: «ладно. Ладно, Господи. Я сдаюсь». И когда под веками взрывается вспышка света, Поттер, наверное, всё же плачет, но делает это потому что всё, что он блокировал много дней теперь вырвалось наружу. Потому что Люциус выглядит не волшебным мифическим существом, а реальным человеком, которого он видел в Малфой-мэноре и который вовсе не идеален. Этот Люциус касается Гарри измазанными чем-то руками, смотрит тусклыми глазами и улыбается обветренными губами, так что лицо идёт рябью морщин. Будто всё как раньше и Гарри не пытался выбросить его образ, будто поломанную куклу. Поттер думает, что это вовсе не то существо, которое приходило к нему раньше. Понимает, что этот человек настолько реален, что от этого внутри возрождается что-то очень важное. Чувствует, что вот оно, это восхитительное, непередаваемое чувство дома. Малфой сталкивает их лбы и говорит: «Не грызи себя. Всё проще, чем ты думаешь». И это чёрт возьми, действительно так. Поттер чувствует растерянный взгляд Малфоя в запретном лесу, когда Нарцисса, ведомая незнакомыми Гарри чувствами, говорит «он мёртв», не зная, что Поттер ещё никогда не был настолько живым. Этот взгляд жжётся и тогда, когда Хагрид несёт тело Гарри к Хогвартсу и тогда, когда Волан-де-Морт произносит свою недо-речь. Люциус зовёт к себе Драко и гриффиндорец искренне радуется, что с младшим всё хорошо. Скоро. Совсем скоро всему этому наступит конец. Гарри спрыгивает на землю, оборачивается всего на мгновение, чтобы мысленно сказать: «всё проще, чем ты думаешь». И когда Гарри убивает змееподобную тварь, решившую, что она может вершить чужие судьбы, Поттер осознаёт, что это действительно совсем не было сложно. Что нужно было просто понять, насколько важно то, что цветёт в груди у Гарри и то, чего никогда не было у Тома Реддла. Поттер встаёт на ноги, оглядывает дымящиеся развалины замка, который когда-то был самой лучшей на свете школой и думает, что героем быть, в сущности, не так и трудно.

***

Восемнадцатилетний молодой человек в дорогой мантии мысленно погладил по голове внутреннего ребёнка, который всё ещё тихо всхлипывая, будто ловя отголоски прошедшей бури. Гарри медленно наполнил лёгкими воздух и ровно выдохнул, когда Пожирателей завели в зал суда. Взрослый Поттер ждал, пока ему дадут слово спокойно и не глядя в сторону подсудимых. Когда назвали его имя, он встал, поджал губы, поправил очки и чинно поклонился всем присутствующим, взбираясь на трибуну, будто на Олимп, с которого теперь предстояло решить участь провинившихся. Гарри посмотрел в глаза Люциуса, которые были холодными и пустыми. Гарри подумал, что Малфой может даже не пытаться обмануть его своим показным спокойствием, потому что Поттер видит его целиком, вплоть до обугленной слизеринской души. Когда Поттер говорил, глава семейства удивлённо моргал, будто не понимая, что происходит, конечно же не зная всего того, что пряталось где-то внутри Гарри после победы над Волан-де-Мортом, но почему-то распороло душу, стоило только подумать о том, что Люциуса придётся увидеть снова. Увидеть — такого. Худого, избитого жизнью, седого, но всё такого же гордого и несломленного. Гарри сходит с трибуны, чувствуя эту изумлённую, оглушительную тишину. Он думает, что теперь сделал всё по-настоящему правильно и от этой мысли на губах расцветает улыбка, тёплая и совершенно точно посланная Люциусу. Тот вздёргивает бровь, как будто догадка озаряет его, но она столь невероятна, что Малфой даже представить не может, почему получилось так, как получилось. Поттер возвращается на своё место и снова повторяет: «всё проще, чем ты думаешь». Люциус кивает и улыбается.