Подчиняйся

Телевизор негромко трещит в дальнем углу комнаты, выпуская из экрана пучок рассеянного мягкого света. На диване хорошо: уютно, спокойно и необходимо-тепло. Кайл сидит между ног Картмана, прислонившись спиной к его широкой груди и положив затылок на упругое мягкое плечо. Его бёдра прочно зафиксированны с двух сторон ногами Картмана, а плечи укрыты зеленым плюшевым пледом с белым рисунком снежинок. Воздух практически пахнет восьмидневием хануки, когда прохладная праздничная пора запорошит лёгким новым снегом все невзгоды и горести, оставит их за спиной вместе с ароматными мандариновыми шкурками, которые, несмотря на некоторое обаяние, всё же подлежат выбрасыванию. Телевизор показывает шоу одно за другим, но Кайл не смотрит в ту сторону: он разнежен, расслаблен и готов к созерцанию, разве что, космических божественных истин, к поглощению наисвежайших культурных продуктов, а не масс-маркетных зубоскальных персонажей и их жалких перипетий. Картман расслаблен тоже — балуясь, бережно держит Кайлово запястье и медленно макает его тонкие красивые пальчики в растопленный шоколад, дабы затем подносить к своему рту и жадно облизывать, посасывая выпирающие сладкие косточки. Кайл зачарованно и слегка взволнованно наблюдает как его фаланги пропадают в бездонном мокром рту, чтобы через несколько секунд появиться блестящими от слюны и готовыми к новому погружению в эту запретную негу. Если дать Картману полную свободу действий, он сожрёт полностью и без остатка, смакуя каждый кусочек и утробно урча от ненасыщения, уверен Кайл. — Кайл... Я говорил, что тебе идёт?.. — Картман спрашивает почти шепотом, хрипло и совсем интимно, обдавая своим дыханием мочку еврейского уха. Затем касается своей рукой кожаного ремня на чужой ноге — совсем близко к паху — с трудом пробирается толстым пальцем под жёсткую линию и оттягивает сильнее вверх, отдаляя грубую полоску кожи от нежного обнаженного бедра. — Говорил, — сбившимся, неуверенным голосом бормочет Кайл, краем глаза наблюдая, как властная рука оглаживает его ногу, кружит около обтянутого тканью трусов члена и ни за что не касается там. — И ещё скажу... Сколько захочу, Каел, столько и скажу, да?.. Его голос всегда растворяет всё окружающее пространство, сколь бы насыщенным и разнородным оно не было. Растворяет или поглощает, — не суть важно, — важно, что всегда доминирует над всеми остальными звуками, что проникают в голову Кайла. Кайл чувствует себя иногда безвольной сектантской марионеткой, повинующейся одному лишь голосу миссионера. Не то чтобы это его пугало. Кайл знает, что бесстрашный, и всегда знал. Особенно, когда впускал Картмана в самого себя, туда, куда больше никому нельзя было, отныне и во веки веков. — Да... — тихо кивает Кайл, вздрагивая от нежности, стоит Картмановской руке коснуться и обхватить его колено. В следующее мгновение Картман замечает мурашки, снующие по обнаженным плечам Брофловски, замечает и тихо усмехается, как довольный сытый зверь. — Это же не про... насилие, Кайл... Это про мою ответственность за тебя. Ты знаешь это, правда? — Да... — Кайл загнанно шмыгает носом и вновь содрогается от того, насколько же ему приятно-хорошо-правильно оказалось подчиняться. Насколько это спокойно и безопасно. Он не помнит, как жил без этого раньше, давно, когда упрямо, истерично отрицал значимость Картмана в своей жизни. Зато теперь он помнит только его: его руки, которым, оказывается, можно доверять даже когда они сжимают его тонкое напряженное горло; его голос, убаюкивающий, завораживающий, гипнотизирующий, говорящий всегда то, что больше всего нужно; его тело — мягкое, податливое и всеобъемлющее, дарящее блаженное давление и вместе с тем покой и убежище; его глаза, глубокие, подёрнутые мутной вожделеющей пеленой и смотрящие так исключительно на него одного; его власть, его выкристаллизованую высушенную мораль, позволяющую совершать недопустимые, казалось бы, вещи, если очень хочется; его бесконечное внутреннее движение и развитие, которое невозможно остановить или хотя бы замедлить, нескончаемый поток знаний и умений, которыми он ни с кем не делится за одним лишь только исключением. Кайл не уверен в том, что существует то, что Картман не умеет, хотя, разумеется, такое должно быть. Это не имеет значения, в конце концов. Имеет значение то, что Картман всё же касается большим пальцем бугорка, прикрытого плотно нижним бельём, и с упоением наблюдает, как Кайл бледнеет и поджимает губы, чтобы не стучать сердцем так сражённо громко, чтобы не льнуть спиной к его разгорячённой груди ещё сильнее. — Я всегда позабочусь о тебе, Каел... — произносит Картман, сдерживая улыбку и раскрывает глаза шире, потому что Кайл всё же сдавленно стонет и морщит лоб, плохо, совсем плохо контролируя своё тело. Возможность ввериться в чужие руки полностью, снять с себя всё человеческое хотя бы на несколько минут и остаться обнажённым, беззащитным и самым защищённым на свете делает его таким. Картман вдыхает сладковатый запах шоколада, пота и одеколона с еврейской шеи и ведёт по ней языком, сжимая сильнее бёдра и заключая еврея в еще более тесную клетку своих рук: — Не отпущу тебя. Кожаный ремень, перетягивающий плоскую грудь прямо над сосками, приподнимается вместе с грудной клеткой, когда Кайл скомканно и сломленно кончает на коленях Картмана. Тот улыбается и вновь укрывает еврейское тело пледом. Телевизор всё так же бесполезно трещит в углу. Он по-прежнему никому не нужен.