Недомолвки

       Чонгук не из тех, кто будет отчаиваться раньше времени и опускать руки. Даже если на горизонте нет и мизерного, микроскопического шанса. Чонгук упёртый и настырный. И поэтому он лезет напролом к Юнги, протягивает ему тёплый свитер со словами, что кофта отогреет его лучше этой "ветровки". Но Хён в упор игнорирует его, и, закутав себя в тонкую куртку, идёт дальше. А Чон старается не огорчаться, надевает обратно свой свитер, закидывает на плечо портфель и топает к группе, пока те не исчезли из виду. Чонгук не расстраивается, а только ярко улыбается, завидя мимолетный взгляд Мина. И даже обида не сковывает, когда Юнги с охотой принимает у кого-то куртку, обещая возместить аренду горячим эспрессо.        Ему не обидно, нет. Как можно, ведь все знают, что Юнги та ещё мерзлячка и скорее тут очень уместны шутки про заколдованного Кая, ведь стоит Хёну замёрзнуть, как он жутко замедляется, и в движениях, и в речи, потихоньку превращаясь в ледышку, и на сердце будто появляется иней, что Мин начинает быть жутко раздражительным и злым. Так что каждый зимний сезон его укутывает вся группа, кто чем может: шарфом, перчатками, шапкой, ибо Юнги одеваться тепло не любит, по причине не поворотливости и чувства полной скованности в ватных куртках и штанах. И поэтому Чонгука это не задевает, что тут. Главное Юнги больше не дрожит как осиновый лист и губы порозовели. Не важно, что это не он окутал Хёна, не в его свитер сейчас прячет нос Мин и не втягивает его одеколон, и не страшно, что Чон специально надел эту чертовски толстую кофту и сейчас плавится от жары, проклиная такой тёплый день. Все не так важно и страшно, когда Юнги в тепле.        Даже если это не в первый раз.        Его игнорируют не в первый раз, обделяют от остальных и в упор не замечают. Он не понимает почему, ведь в его мыслях не было ни капли зазорного и пошлого, а только светлое и позитивное. Он просто хочет, чтобы Юнги не мёрз, чтобы Юнги не простудился, не подхватил тяжёлого заболевания. Ведь Хён такой бледный, такой хрупкий и нежный, несмотря на свою ворчливость и резкость. И хочется укутать его, согреть пальцы в своих горячих ладонях, отогреть порозовевшие щёчки, красные уши и маленький, милый носик, который всё дергается на холоде, тихо шмыгая; приобнять за плечи, спрятать в своёй куртке и не выпускать. Хочется защитить от лютого холода продрогшее тело, как маленького котёнка, а Чонгук не раз сравнивал его с котёнком, с простуженным, милым котёнком, который не терпит никакие прикосновения, рыпается как ошпаренный от них и шипит злобно, грозясь расцарапать лицо любому, кто попытается взять его на руки.        Но лицо Гуку пока не царапали, только посылали далеко и надолго при попытке обнять дрожащего Хёна, при попытке накрыть его своим пледом или принести любимый кофе в студию. И Чонгуку не больно. Он уходит тихо, бесшумно закрывая за собой дверь. И лишь мельком замечает, как к Юнги подбегает Чимин с огромной кружкой того самого горячего кофе. Видит благодарную улыбку старшего, милую, сахарную улыбку, которую он никогда не дарил младшему, не говорил слов признательности и не хлопал дружественно по спине, а только необоснованно шипел на него, вздымая шёрсткой, и отгонял от себя, убегал, выгонял, не подпускал к себе. Лишь бывало изредка посмотрит озабоченно на Чонгука и, завидя улыбку, отвернётся обратно. Нет, Чонгуку не больно.        Он просто не может уснуть. Морфей ни в какую не приходит, а в постели невыносимо жарко. Чон старается отвлечься на что-то более приятное и весёлое, но абсолютно ничего не получается: ни посмотреть телевизор, ни поиграть в приставку, ни забежать к кому-то поболтать. Разве что только к Юнги, дабы проверить не замёрз он, крепко спит, не простудился. А если простудился, выпил ли таблетки и спрятал ли ноги в шерстяные носки. Хён ведь парень совсем равнодушный к своему здоровью, и Чон не сомневается, что он сейчас лежит в постели в одних коротких шортах и майке да жмёт к себе замёрзшие ноги.        Чонгук выползает из кровати и, по выработанной привычке взяв плед, плетётся в гостиную. Зачем? Просто, думает Чон, хотя как знает, что Юнги иногда там заседает с ноутбуком в руках, так как обычно в это время в гостиной никого нет и можно спокойно поработать в уютной обстановке. В основном, он приходит ближе к полуночи, забирается с ногами на диван, подминая голые ступни под себя, съёживается весь и беря в холодные руки горячую кружку какао, погружается в голубой экран. Чонгук знает и поэтому каждый раз берёт с собой клетчатый, красный плед и оставляет его на спинке дивана, а сам быстренько заваривает себе чай и уходит. И по утру плед остаётся не тронутый, а Чон не огорчается и уносит его обратно. Тут не стоит огорчаться.        Чонгук кладет аккуратно клетчатую тряпку на самое видное место и садится рядом. В гостиной тихо и темно. С улицы только светят пару фонарей в окно и порой слышатся далёкие разговоры с комнаты Тэхена и Намджуна, в воздухе приятно пахнет свежестью ландыша из распылителя в перемешку с оставшимися запахами ужина — запечённой мастерски Джином рыбой. Чон скатывается чуть ниже и прикрывает глаза. Всё не так страшно, говорит себе Гук. Он не из тех, кто легко сдаётся и ещё сможет заполучить сладкую улыбку Хёна. Его заметят и не проигнорят, ведь Юнги не скала и скоро сломается под напором младшего, вздохнёт как обычно обреченно-устало и позволит себя обнять, укутать, замотать в плед. И Чонгуку большего не надо, ему просто нужно это и здесь нет никакого подтекста, ни намёка, ни чего плохого.        Разве только Юнги ему немного нравится, больше, чем остальные, но не прям, чтобы с сильным трепетом в сердце и бабочками в животе. Мин очень очаровательный и противоречивый, ведёт иногда себя по-свински, конечно, и неуместно грубо, да только чтобы отгородиться, не выдать себя, не выдать доброго взгляда, своей мягкотелости и лёгкой неуверенности. Он далеко не чёрствый, а что ни на есть мягкий и пушистый, и Чонгуку просто хочется немного этого мягкого и пушистого в свою сторону. Совсем немного.        Да, Юнги хороший. И когда Мин появляется в поле зрения с очередной порцией горячего напитка и с ноутбуком в руках, запрыгивает на другой конец дивана от Чона, и, полностью игнорируя и плед, и чужой взгляд, Чонгук кивает себе в мыслях, что Хён хороший. Он смотрит грустно, наигранно улыбается, на что Юнги тяжело вздыхает и раздражённо поджимает губы. "Юнги-хён просто устал." - успокаивает себя Чон. - Ведь так? Младший чувствует как внутри что-то больно щёлкает и вниз падает, его сейчас тоска медленно накрывает, а ещё что-то непонятное и противное. Он отворачивается к стене, где висят часы и смотрит завороженно на них, прислушиваясь к размеренному ритму, стараясь и сердце подогнать под стук.        Всё будет хорошо.        Но не выходит и сердце так бьёт сильно, больно, вот-вот слетит с винтов и отлетит нахрен. Чонгук говорит себе, что это не конец и можно попробовать завтра опять-таки подойти, попытаться заговорить, спросить о самочувствии и предложить своё пальто. В тысячный раз прокрутить давно зажёванную пленку, отчаянно надеясь на другой конец. А он будет?        "Не будет, — говорит тихо голос внутри, и, в конце концов, Чон с ним соглашается."        Он сам не скала и оказывается куда слабее, чем Юнги. Сломался после первого же натиска и рухнул под своими же амбициями.        Чонгук вновь смотрит на Юнги в надежде, что тот хоть скажет что-нибудь. Но Хён взгляд не поднимает и смотрит рьяно в монитор, клацает кнопками и сжимается плотнее в комок. Тут и говорить не надо, что это и вправду конец. И поэтому Чон встаёт с дивана, обходит его со спины и стянув плед, подходит к другому концу дивана. Он останавливается за спиной Юнги, смотрит ещё какое-то время на затылок, а после расправляет ткань и аккуратно накидывает её на спину Мина. Тормозит немного руки на чужих плечах, чуть поглаживая материю, и отпускает. На этот раз с мыслью, что больше он прыгать вокруг Юна не станет.        И такую драму он внутри себя разыграл, что рассмеялся бы сам, если бы не было так обидно и плохо. Он отходит к кухне, шурша тапками, с целью заварить себе там чай с мятой и уйти наконец спать.        — Плед жёсткий. — говорит Мин. Чон резко оборачивается на звук и видит, что плед давно валяется на полу, а Юнги смотрит на него недовольно и, кажется, раздражённо. — Завари мне тоже чая, а то кофе с какао надоели, и прись обратно.        Мин отворачивает и снова клацает по клавиатуре, а Чон стоит в ступоре и не верит, что Юнги сейчас к нему обратился. Даже больше, посмотрел на него, заметил. И откуда он знает, что Чонгук пошёл заваривать себе чай? Но этот вопрос парня не сильно волнует и он тут же его забывает, с радостью вбегает на кухню, позабыв в добавок и о недавней сердечном недомогании. Гуки быстро заваривает две кружки чая с мятой, а после возвращается обратно.        — Будешь со мной фильм смотреть? — поднимает глаза Мин, когда Чон ставит кружки на стол, сам усаживаясь поодаль от Хёна.        — А про что он? — интересуется Чонгук и не спеша подбирается к Юнги.        — Про одного недалёкого кролика, — ухмыляется старший, а после взгляда на растерянное лицо младшего, устало выдыхает. — Да интересный фильм. Тебе понравится. Ползи сюда, пока я не передумал.        Мин отодвигается на край, хлопая рядом с собой, и Чонгук сначала робеет, (можно ли(?)) , а потом неторопливо подползает под бочок и, жмясь к спинке дивана, ложится рядом. Юнги смотрит тепло на сконфуженного ребёнка, радостного и со страхом в глазах. Кто тут ещё из них дрожит!? Он запускает одну руку под голову Чона и укладывает её на свою грудь, вместе с тем другая кликает по стрелочке в середине экрана и снимает видео с паузы. Начинается крутиться заставка "UNIVERSAL".        Чонгуку немного неудобно, руки сильно прижаты между его телом и боком Юнги, поэтому он одну кладет не спеша на Мина и смотрит украдкой в глаза Хёну. А тот улыбается сладко, сахарно и кивает, что можно. Тогда Чон вторую руку запускает под спину и обнимает за талию, а ногу одну закидывает на Мина, обхватывая его всеми конечностями. Юнги совсем холодный, а ещё мягкий и уютный, что Чон зефиркой плавиться и обнимает крепче, грея чужое тело.        — Больше не предлагай свои кофты, Гуки. Они такие противные, колючие. Как ты в них ходишь? — Чонгук плечами пожимает и улыбается виновато, а потом повыше забирается на старшего и снова обвивает ногами и руками. — Какой же ты приставучий и упёртый, — тихо ворчит Юн на выдохе, а сам жмётся к тёплому, льнущему крольчонку и снова повторяет последние слова: "приставучий и упёртый".        И не только. Гуки вредный, капризный, жутко чуткий и заботливый, что аж бесит своей материнской опекой, и эти кофты и пледы поткладывает, которые Мин не жалует, и сам льстится, а Юн не очень любит прикосновения. Но оказывается лежать так с Чонгуком не так уж противно, как ожидалось. Такой большой и сильный Гук сейчас как маленький, боязливый кролик, и внутри Юна приятное чувство тепла и комфорта, а ещё то, запрятанное далеко и глубоко чувство, ванильно-нежное и треплющее к этому мальчику. Мин матерится про себя, думая, что так и не смог сбежать от напористого Чонгука, а даже сам приблизил его к себе. Крупный идиот, болван, дурак!        Но Чонгук ему немного нравится, больше, чем остальные, но не прям, чтобы с сильным трепетом в сердце и бабочками в животе.        А Чонгук не из тех, кто будет отчаиваться раньше времени и опускать руки, когда на горизонте звёздочкой замелькал шанс на другой конец, более счастливый.