In your warmth

— Когда тебе надо быть там? Голос у Вани ленивый. Гончаренко, поправляющий манжеты рубашки, бросает на него взгляд через зеркало. Ваня, лежащий в одних трусах на разворошенной постели, ловит его взгляд в отражении. Он выглядит таким спокойным, расслабленным, точно кот. Голые плечи, линии мышц, складочки на животе, разведенные бедра. С бледных щек еще не сошел еле заметный, но очень красноречивый румянец. Через зеркало не видно, но Гончаренко точно помнит, что во впадинке на его открытой шее еще цветет отпечаток поцелуя-укуса, который завтра Ваня будет прятать под воротом форменной футболки. По идее этот вид не должен вызывать в нем ничего, кроме стыда и ужаса за собственные поступки, моральное падение на самое дно и что-то там еще по списку. Проблема в том, что вызывает он только щемящее чувство тепла. И другое чувство — еще не угасшее с тех пор, как пару часов назад Ваня хватался за его плечи и ловил полураскрытым ртом смазанные поцелуи, затаскивая в тепло своей небольшой квартиры. У Облякова в руках телефон звенит оповещением, и он не глядя смахивает его с экрана. Улыбается шало, склонив набок голову. Виктор не может удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ краем рта. — Через два часа. Эфир в десять. Студия, съемка, разбор тактики, вопросы — он готов ко всему, кроме того, чтобы вытащить себя из чужой квартиры. Какой «Тотальный футбол», когда у него тут тотальный… Обляков. В прямом эфире, собственной персоной. Теплый, довольный и оттраханный им лично. — А можно не приехать? — улыбается тот, словно читая ход его мыслей. Виктор сурово сводит брови, хотя серьезным быть все равно не получается. — Сам как думаешь, Обляков? Ладно, мне пора. Не забывай, что завтра ранний сбор. — Часы не забудь! — Прежде чем Гончаренко успевает подойти к прикроватному столику, Ваня уже подскакивает на кровати с его часами в руке, пододвигается на коленях к краю, и не остается ничего, кроме как развернуться и протянуть руку. Умноженное на два расстояние, обманчиво обещанное зеркалом, резко сокращается практически до нуля. Когда они стоят вот так — Ваня, утопая коленями в смятом одеяле, Виктор голыми ступнями на полу — Обляков оказывается чуть ниже, без преимущества в росте, которыми он так любит пользоваться, склоняя своего тренера ко всяким непотребствам на базе и за ее пределами. И не догадывается, что ему для этого достаточно лишь улыбки. Гончаренко почти с умилением смотрит на светлую макушку и ресницы, пока Ванин нос утыкается ему в подбородок. Парень оборачивает ладонью запястье мужчины — пальцы замирают ровно в той точке, где бьется пульс и убегает под край рукава линия вены — но останавливается и вскидывает взгляд. Когда на тебя так смотрят, сомнений в правильности происходящего не остается никаких, они исчезают бесследно, оставляя лишь болезненное и жгучее чувство в самом центре грудной клетки, которое растет вширь и грозит переполнить, пролиться через край, когда меньше всего ждешь. Обляков сверкает улыбкой, словно тетиву спускает с летящей точно в яблочко стрелой. — Может, все-таки останешься? — Ваши и мои просчеты сами про себя не расскажут, — с усмешкой напоминает Виктор, на секунду включая главного тренера. И всё было бы правильно, если б не рука, уже по-хозяйски оглаживающая чужое бедро, скрытое лишь тонкой тканью, и не нарастающее желание стереть поцелуем нахальную мальчишескую улыбку с тонких губ. Ваня морщит сконфуженно и забавно нос, по-прежнему не делая ни малейшей попытки отдать часы. Его теплые пальцы танцуют по запястью. — Тем более не надо! — Предлагаешь позвонить им и сказать, что заболел? Воспаление хитрости? Или тотальный Обляков, мысленно продолжает он сам. Как диагноз. Обляков расплывается в улыбке, и Виктор всё-таки целует его. Целует, потому что не может не, потому что он слишком близко, потому что стрела попадает точно в цель, под сердце, где давно и сладко умерла в муках совесть, уступив место всепоглощающей любви. Целовать жадно теплые, еще припухшие после прошлых поцелуев губы, вылизывать с готовностью открытый рот — Ваня позволяет всё это, позволяет перехватить инициативу, тянется ближе и бесстыдно притирается голым животом. Гончаренко все-таки стискивает его запястье с так и не отданными часами, другой рукой придерживая за бедро, чтобы он случайно не свалился. Отпускает, чтобы потянуться и сжать круглую ягодицу, и чувствует, как когда Ваня вздрагивает в ответ, эта дрожь передается ему самому. Остановиться приходится, когда Обляков свободной рукой уверенно лезет пальцами к ширинке. — Вань, мне действительно пора. — Ну так идите, Виктор Михайлович, — нахально заявляет тот, не прекращая рукой свой занимательный квест, на который реакция вполне однозначная. Я пожалею об этом, думает мужчина и вздыхает. — Нет, это ты иди сюда. Ваня улыбается и ловит его поцелуй на полпути, обхватывая руками и коленями, и тащит на себя, совершенно не заботясь о том, что на съемку его тренер приедет гораздо более помятым, чем предполагал. Бессовестный паршивец, которому Виктор дал слишком много власти над собой и теперь расплачивается за это по полной. Хотя — надо же — ничуть не жалеет.