Вечный двигатель

Дни тянулись неделями, а недели, в свою очередь, месяцами. Все в этом до боли осточертевшем, адском месте раздражало невыносимо, а уйти с каждой секундой хотелось все больше и больше. Федор не мог этого сделать. С трудом разлепив свои веки, и раскрыв глаза в сонном помутнении, парень осмотрелся вокруг, будто бы надеясь увидеть что-то новое, но, как всегда, все осталось нетронутым, таким же, каким было когда он уснул. Будто ни одной живой души в округе нет и никогда не было. Чувство такого до ужаса знакомого одиночества угнетало еще сильнее, когда он замечал, как тускло мигала небольшая лампочка под потолком. У парня совершенно не было сил, чтобы повернуться в другую сторону. Руки затекли, а все тело изнывало, напоминая пульсирующей болью своему владельцу о том, в каком же хреновом состоянии находилось его здоровье на данный момент. Федор никогда не умел заботиться о себе, а Коля постоянно возмущался, не забывая попросить его покушать или поспать, когда он особенно долго засиживался за компьютером, составляя схемы и уже слишком привычные для него стратегии. Было время! Сейчас все будто бы забылось, и парень, честно, понятия не имеет почему это произошло. Вот Николай находится рядом и прижимает к своей теплой груди, перебирая ловкими пальцами темные волосы, а вот он исчезает из сердца так стремительно, как может, пожалуй, действительно, только клоун. Он утешает тебя, когда ты чувствуешь себя так, словно весь мир обратился против, а в следующий момент улыбается странной улыбкой, наполненной печалью и горестью, а еще, наверное, немножко сумасшествием, присущем шуту. Это все нечестно. Федор всегда ясно видел людей, их страхи, их пороки, каждую эмоцию и их чувства, но Гоголь, вероятно, слишком хороший актер, ведь даже демон не смог разглядеть изменений в нем. А, может, демон просто не хотел? В любом случае, сейчас это уже не так важно, как было когда-то давно. Прошлого не вернуть, а желать обернуть время вспять, жалея о том, в каком дерьме оказалась твоя жизнь после собственных решений — удел слабаков, так он всегда считал. Только вот, почему менее больно от этого не становится? В какой-то момент все пошло по пизде, и Достоевский, как бы ни пытался, вероятно, никогда не сможет понять в какой именно. Может быть, теперь это, действительно, не важно? Может быть. Он кивнул самому себе, тихо простонав, когда боль в позвоночнике вновь дала о себе знать. Спать на полу — неудобно, но когда тебе самому абсолютно все равно на собственную жизнь — то, где ты находишься и где спишь не имеет никакого значения. Отличий на самом же деле не так-то много. В комнате было темно, как, впрочем, и всегда. Только слабый свет, проникавший в помещение через плотно закрытое окно, хоть как-то освещал его, когда лампочка окончательно лишила себя возможности гореть. Синие занавески создавали весьма неприятное и давящее на голову, как тески, ощущение. Парню казалось иногда, что он просыпается не в своей комнате, а в морге, и, окажись это однажды правдой, вряд ли бы он по-настоящему расстроился. Ему давно следовало бы умереть. К слову, холодно было невероятно, и почему-то вместе с тем — душно, как в самый жаркий летний день. Федор поежился, понимая, что если будет продолжать сидеть на полу, то просто замерзнет до смерти. Однако встать он тоже не мог, и подобные бессилие и невозможность контролировать даже свое собственное тело заставляли его чувствовать мучительное отчаяние. Будто бы он человек, падающий вниз с крыши дома, но вовсе не тот, который спрыгнул целенаправленно, чтобы покончить с собой — его столкнули, лишив способности летать. Пошевелил рукой и ощутил, пускай не сильную, но пугающую своей неожиданностью боль. Тело ломило, и парень вновь подумал о том, как же он умудрился докатиться до такого состояния. И когда только он успел отдать свою собственную жизнь в руки клоуна, что раньше смотрел на него взглядом, наполненным неописуемыми нежностью и воодушевлением, и который теперь глядел на него, как на чужого для него человека, не желая даже попытаться понять? Вопросы мучали своей навязчивостью, и Достоевскому казалось, что, еще немного, и мысли сожрут его изнутри, как черви, пожирающие мертвую плоть. Он уже давно не чувствовал себя живым, и почему-то был уверен, что Николай прекрасно знал об этом. Парень вновь прикрыл уставшие от мрака комнаты глаза, а затем попытался развернуться, чтобы принять другое положение. Это далось ему с трудом. Однако, всего труднее было размышлять о бессмысленности своей жизни, на которую он, пожалуй, зря забил когда-то давно. Думать о будущем и настоящем, вспоминая не такое уж и плохое, как он раньше думал, прошлое, было до тошноты болезненно, и ему показалось на миг, что еще секунда и его и правда вырвет. К счастью, лишь показалось. Коля бы, наверное, ругался, если бы это произошло, а, может быть, сказал бы, что в этом нет ничего страшного, мол, все мы люди. Черт бы знал этого клоуна. Что творится в его голове для Федора всегда было неразрешимой загадкой, которую он даже не пытался разгадать, а когда захотелось — было уже слишком поздно. Сейчас Гоголь, вероятно, никогда бы не позволил парню проникнуть в его голову. Он воздвиг бы перед ним огромной высоты стену с множеством самых различных масок, из которых Достоевский не выбрал бы ни одной. Николай всегда был загадкой, — недостижимой мечтой, которая теперь, вероятно, никогда не сбудется. Морфей почти принял парня в свои объятия вновь, когда он вдруг услышал щелчок открывающейся двери. Щелчок, такой до ужаса знакомый, и такой уже до невозможного осточертевший за все его время пребывания здесь. Федор открыл глаза и невольно вздрогнул, не зная совершенно чего ожидать в следующий миг, но полностью уже равнодушный к чему бы то ни было. Дверь стремительно распахнулась, и в комнату вприпрыжку вбежал воодушевленный и как всегда радостный Николай, со своей сияющей клоунской улыбкой на лице, полном плутовской задорности. Он посмотрел на Достоевского чересчур любовно и умильно, кажется, слишком торжествующий очередной встрече с возлюбленным. — Федя! — прокричал, глядя прямо в глаза, пугающие своими безжизненностью и равнодушием ко всему, что происходит вокруг. — Прости, я так долго не наведывался к тебе, — виновато понурив голову, прошептал взбудораженный блондин, — у меня было так много дел, ты не представляешь! Я расскажу тебе обо всем немного позже, — добавил, успев, кажется, обегать всю комнату несколько раз, за время своего появления здесь, а затем приблизился к Федору, что сидел на полу возле окна. Николай присел на корточки, заглядывая в безучастные глаза друга, склонив свою голову вбок. Он, действительно, наслаждался красотой Достоевского. Ему всегда казалось, что ничто на свете не сможет превзойти или же испортить невероятной привлекательности этого человека. Даже сейчас, с темными от недосыпа кругами под глазами, растрепанными волосами и болезненным, словно бы измученным лицом, Федор казался ему венцом творения природы; самым прекрасным и изящным созданием на земле, да и, наверное, во всем чертовом мире. Он был уверен, что никогда не встретит лучше. Достоевский был для него всем и ничем одновременно. Блондин, завороженно наблюдая за предметом воздыхания, вдруг взял его руку, аккуратно и бережно — в свою; преподнес ее к своему лицу, заметив, как Федор слегка поморщился от боли, когда Коля задел его искусанные до крови пальцы. Ах, сколько же раз он просил его перестать кусать их, и сколько же раз брюнет ослушивался его! Заинтересованно оглядев бледную тощую ручку в своей, клоун склонился над нею, мягко и едва касаясь губами поцеловал в знак приветствия. Как же он любил руки Достоевского! Как же он любил его всего целиком! И как же был невыносимо счастлив, осознавая, что тот принадлежит лишь ему одному! Слово «вечность» плотно укрепилось в сознании шута, и он не готов был принять того, что брюнет бросит его когда-то. Коля знал, что Федор так не поступит, ведь он сам сделал все, чтобы этого не произошло. — Скучал по мне? — вновь воодушевившись бросил Гоголь, теряя вмиг всю свою серьезность, с которой смотрел на Достоевского всего несколько секунд назад. Очередная маска. Какой же до боли печальной и отвратительной казалась брюнету вся эта ситуация. Он не отвечал. Никогда не отвечал. Тогда Коля брал ситуацию в свои руки. Он всегда разговаривал столь активно, что, кажется, Федору отвечать и не требовалось вовсе, но клоун разочаровывался всякий раз, когда тот глядел на него с нескрываемым равнодушием и толикой раздражения; когда не отвечал на его вопросы и не разговаривал с ним. — Конечно, скучал! Иначе быть не может! Прости-прости, не дал тебе ответить, но ты, кажется, как всегда не горишь желанием разговаривать… Тогда говорить буду я! И так происходило всякий раз, когда Коля приходил к нему; и так происходило всякий раз, когда Федор не желал его видеть. Как бы ему хотелось прямо сейчас оказаться в любом другом месте. Неважно где, неважно с кем, лишь бы не с одержимым своей любовью шутом. Наверное, он бы все отдал за то, чтобы просто исчезнуть с лица земли. Желание жить у него давно отбили, а слушать речи Николая про то, как он до смерти в него влюблен, уже не было никаких сил, ведь доказать свои слова клоун, кажется, даже не пытался. Вернее, пытался, но весьма необычными и сумасшедшими способами, будто бы норовя проверить выдержку самого Федора и вызвать у того к себе лишь чувство жгучей ненависти. Все же, как бы сильно Достоевский того ни хотел — ненавидеть Колю он не мог. Несколько часов Гоголь что-то энергично рассказывал, активно жестикулируя и задавая свои чертовы вопросы, но парень вовсе его не слушал, лишь думал о чем-то своем и глядел будто бы сквозь. — Ты не ел несколько дней, должно быть, ты очень голоден, — предположил Николай, заканчивая свою, казалось бы, бесконечную тираду, — ты слишком похудел в последнее время. Так не пойдет, — добавил, приподнимаясь со своего места на полу напротив Федора, а затем убежал куда-то в коридор, возвращаясь с огромной коробкой. — Я знаю, ты не любитель сладкого, но позволь мне покормить тебя тортом, ведь у тебя, скорее всего, не хватит сил чтобы даже просто поднять руку. И с этими словами, не дожидаясь ответа со стороны брюнета, Коля раскрыл коробку, поставив ее прямо перед Федором. Ложку он взял заранее, поэтому бегать на кухню не пришлось. Отломив по-настоящему большой кусочек, он собрался было протянуть его парню, но вдруг осекся, будто бы что-то вдруг вспомнив. Федор смотрел на него все так же безучастно, но подобное телодвижение вызвало у него некоторое удивление, которого он, конечно, не показал. — Но сначала, ответь на мой вопрос, — распахнув свои безумные глаза, глядя будто бы в самую душу проговорил блондин, — впредь ты будешь хорошим мальчиком? — и склонил голову, дожидаясь ответа, которого Федор отчаянно не желал давать, ведь это не просто унизительно — это уже блядское сумасшествие. Спустя несколько секунд Коля вновь загорелся присущим ему вдохновением, а затем ответил сам себе, блаженно прикрывая глазки: — Конечно, будешь, будешь… Точно будешь, — тихо бормотал себе под нос, не обращая более внимания на собеседника. Федор в удивлении изогнул свои тонкие брови и поерзал слегка на месте, чувствуя себя некомфортно рядом с клоуном, что вел себя совершенно ненормально. Гоголь резко вскинул голову, глядя одержимо прямо ему в глаза. — Федя! Ты знаешь… Ты же знаешь, что я люблю тебя до безумия… Люблю невообразимо, как никого и никогда не любил… Знаешь ли ты об этом? — взволнованно закивал Коля головой будто бы самому себе, на что Достоевский вновь поморщился, чувствуя, как Николай уже более грубо и нетерпеливо схватил его за израненные руки. — Скажи, что знаешь, прошу, скажи, что знаешь, иначе я… я… И что-то заставило парня впервые за несколько месяцев ответить клоуну. — Знаю, — тихо и спокойно проговорил Федор, будто бы в этом не было ничего необычного. — Ох! Как же я влюблен в твой ангельский голос! — радостно вскрикнул Николай, распахивая свои разноцветные глаза в искреннем удивлении. Кажется, в этот момент для него более ничего не существовало, лишь милое чудо напротив, которое хотелось обнять и поцеловать так чертовски сильно, что шут, как бы ни пытался, не смог бы сдержать свои чувства и желания. Николай решительно придвинулся к парню, сидящему напротив, а затем робко, словно в страхе, словно бы спрашивая у того разрешения, протянул свои руки, аккуратно прикасаясь к лицу демона, и, пускай оно не выражало ни единой эмоции, лишь абсолютное равнодушие к происходящему — блондин был уверен, что Федору это нравится и не нравится в одинаковой степени. Коля знал, что тот сам не может разобраться со своими чувствами, потому, вместо того, чтобы ждать дозволения сделать то, чего ему так чертовски хотелось, он жадно и без промедления накрыл губы парня своими, не оставляя доступа к необходимому для дыхания кислороду. Клоун целовал страстно, будто, вовсе не обращая внимания на полную отрешенность партнера. Казалось, словно Николай никогда не сможет насытится этим ощущением сполна, и Достоевский, до этого даже на поцелуй не отвечавший, вдруг поставил между ними руки, отталкивая настойчивого шута от себя. Гоголь поначалу не желал останавливаться, но, когда почувствовал, как отчаянно Федор пытается отодвинуться, упираясь своими ладонями в его грудь, вдруг приостановился, в самом неподдельном удивлении распахнув свои озорные глаза. — Федя?.. Что случилось? Я чем-то тебя обидел? — невинно поинтересовался Николай, недоуменно вглядываясь в болезненное лицо парня, сидящего напротив. И, возможно, прежний Федор высказал бы клоуну все, что накопилось за эти месяцы, поделился бы своими недовольствами и чувствами, делая это просто потому что он, действительно, готов доверить Коле даже самое сокровенное, но тот Федор, что сейчас сидел перед шутом, был настолько одинок в своих порывах и настолько разочарован в своей любви и во всем, что его окружает, что не мог вымолвить и слова, он лишь смотрел в, на данный момент бесхитростные и такие по-детски наивные, непонимающие отказа с его стороны, глаза, а затем мягко улыбнулся, как привык это делать когда-то давно, понимая, что Николай сразу же поймает его на фальши. — Все хорошо, я просто не в настроении сегодня, — тихо ответил Достоевский, а затем отодвинулся ближе к подоконнику, от которого, как бы он ни хотел, не смог бы отойти. Батарея под боком, пускай и не сильно, но грела, будто бы стараясь отдать парню все то тепло, которое сама имела. — Ага… — отстраненно прошептал Николай, холодными, туманными глазами всматриваясь в свои руки, испачканные в сливочном креме. Видимо, в своем порыве он и вовсе не заметил, как замарался. Хотел было встать, чтобы помыть руки, но тут ему пришла идея получше. Гоголь поднял свой взгляд на Федора, что жался к батарее, как к спасательному кругу; так отчаянно и безысходно, будто бы она может спасти ему жизнь. Зрелище это забавляло и умиляло в равной степени, поэтому Коля, привстав совсем чуть-чуть, придвинулся к парню вновь, и неожиданно ткнул своим испачканным в креме пальцем в нос брюнета, внимательно наблюдая затем за его реакцией. Федор дернулся от неожиданности, уводя голову назад и ударяясь затылком о батарею, а затем взглянул раздраженно на Николая, чье лицо светилось так, будто бы он только что совершил героический поступок и спас кому-то жизнь. Мгновение, и ярости в глазах Достоевского словно никогда и не было вовсе. Коля разочаровывался всякий раз, когда парень скрывал свои настоящие, искренние эмоции за маской хладнокровного и фальшивого во всех своих проявлениях монстра. Ему ведь, действительно, нравились эмоции возлюбленного. От ярости, до горести, от счастья и до глубокой печали. Равнодушие выводило из себя, но брюнет всегда оставался спокойным, будто бы дразнив этим неугомонного Николая еще больше. Коля никому бы не признался в этом, но он мечтал о том, чтобы однажды увидеть непритворные слезы Федора, или услышать, как он кричит в адской агонии, взывая к помощи древних дьяволов. — Ты очень милый, — проворковал клоун, а затем так и оцепенел, увидев, как брюнет аккуратно убрал крем с лица большим пальцем, а затем облизал его, словно, вовсе не обращая внимания на парня, что не мог отвести взгляда от этого, может быть, и не самого необыкновенного, но слишком раззадоривающего для влюбленного человека зрелища. Коля прикусил губу и ему показалось, будто бы его сердце сейчас выпрыгнет из груди, пробивая ребра насквозь, а когда Достоевский поднял на него свой безразличный взгляд, блондин просто не выдержал давления. Он стремительно бросился к Федору, забывая вмиг обо всем на свете, заключил его в свои самые крепкие объятия, пытаясь через них передать ему все свое тепло и все свои чувства, накопившиеся за это время. Демон хотел было обнять в ответ, но задержал руку в воздухе, понимая, что это было бы просто до невозможности глупо; сжал кулаки, облокачиваясь на стену и вдыхая лимонный запах, исходящий от Николая, что мертвой хваткой вцепился в свою одержимость. Достоевскому показалось на секунду, что он его задушит. Хотелось, чтобы Коля отпустил как можно скорее, ведь Федор, честно, никогда не был любителем телячьих нежностей, а подобные жесты со стороны клоуна просто сбивали его с толку, и он в такие моменты всегда чувствовал себя потерянно, не зная, чего ожидать далее, ведь, кто бы что ни говорил, и каким бы блондин ни казался невинным, парень знал, что за шутовской маской скрывается самое настоящее сумасшествие, с которым, вероятно, ничто не может сравниться. Эти безумие, помешанность и фанатичность относительно объекта своей любви убивали, — и не только Федора, ставшего этой самой одержимостью, но и, он уверен, самого Николая. Не отпуская парня ни на секунду и даже не ослабляя хватку, Гоголь вдруг проговорил так вкрадчиво, как, пожалуй, не говорил никогда: — Федя, давай сейчас без плутовства… Ответь на мой вопрос, прошу. Ты же мой? Навечно мой, ведь так? И дикая, абсолютно сумасшедшая, одержимая улыбка возникла на его, до этого момента, серьезном лице, а ответом на вопрос послужили участившееся дыхание Федора, сжавшегося в его руках, и громкий звук цепей, навязчиво звеневших в гробовой тишине мрачной комнаты, которая теперь убивала обоих своей душащей атмосферой. Закат, просачивающийся сквозь синие шторы, покрывал их кровью с ног до головы, показывая обоим, что им никогда не выбраться из этого сгорающего дотла леса, наполненного дьявольскими чудовищами, танцующими свой адский танец в глубине его чащи.