Альтернатива

Тик-так, тик-так, тик-так-крак. Тик-так, тик-так, тик-так-крак. Часы почему-то все время заедало именно на третьем такте, а их длинные, под позолоту, цепочки, выцветшие от времени, натужно скрипели и перещелкивали одно деление. Молчание затягивалось. Пленник уже пересчитал все трещины в деревянном полу, успел на тысячу раз продумать свои гениальные, как ему казалось, ответы на вопросы фашистской гадины… Но хозяин кабинета по-прежнему не произнес ни слова. Уже полчаса он то ходил кругами около сидящего на стуле блондина, то усаживался за стол, задевая кончиками пальцев предметы, словно был слепой и знакомился с этим миром лишь ощущениями. А еще он улыбался. Голова пленника была низко опущена, лицо наполовину скрывала отросшая челка. Однако он всем своим существом чувствовал поганую, словно бы разрезающую на части ухмылку нациста. - Ши-зу-о, - медленно, по слогам, наконец-то, спустя почти полчаса, протянул хозяин кабинета, и его улыбка стала еще шире. Этот негромкий голос, казалось, пилой врезался в сознание уже привыкшего к тишине блондина и он невероятным усилием воли не вжал голову в плечи от неожиданности. Послышался тихий смех. - Ну-ну, не надо так напрягаться, Хейваджима Ши-зу-о, - он встал, обходя стол кругом и оказываясь за спиной пленника. – Я же вижу, что тебе не составляет большого труда разорвать и эти веревки… - черноволосый нацист подцепил пальцем и без того врезающиеся в кожу узлы. - …И разгромить тут все в кабинете, - внезапно он оказался прямо перед блондином, грубо схватив того за волосы и вскидывая его голову, заставляя смотреть себе в глаза. А глаза-то были! Шальные, полыхающие и внимательные, и безумные одновременно. - Хейваджима Шизуо, - неожиданно резанувший по ушам сильный акцент словно ледяной водой окатил пленника. Все, игры закончились. – Меня зовут Орихара Изая. Я – офицер командования армии вермахта. Ответь на вопросы, и я сохраню тебе жизнь. Будешь молчать – сдохнешь, как шелудивая собака. Изая брезгливо оттолкнул от себя пленника, и Шизуо чуть не упал со стула, постаравшись сохранить равновесие. В общем-то, нацист был прав. Он мог вскочить, разорвать веревки, разнести к Гитлеровой матери весь кабинет, голыми руками свернуть шею этому тощему фашисту… Хейваджима почти наяву увидел, как неестественно выворачивается голова Изаи, услышал хруст ломающихся позвонков… Как у куренка, чужого и черного. Морок рассеялся, назвавший себя Орихарой по-прежнему стоял над ним, все так же прожигая глазами. Можно его и убить. Но тогда шансов выбраться не будет никаких, а доставить командованию информацию о местонахождении скрытой немецкой базы было просто необходимо. - Сколько у вас человек в отряде? – вопрос прозвучал почти как приказ. Отрывистый, требующий немедленного ответа, не признающий молчания или непослушания. Хейваджима молчал. Единственное, что ему оставалось делать – это молчать. Узнают все – тут же пристрелят и не заметят. - Сколько человек в отряде? Где располагается ваша база? Сколько орудий числится на счету? У Хейваджимы застучало в висках. Удивительным было то, что в плену его не били. Даже пальцем не притронулись, Но сейчас, только на допросе, ему стало по-настоящему страшно. Впервые за себя. Резкие, как росчерки ножа, слова на русском с жестким немецким акцентом вызывали даже не дрожь, не страх, а ужас. Шизуо был в курсе, что делают с попавшими в плен советскими солдатами, не пожелавшими – а он не пожелает, - вступить в ряды СС. Впрочем, в иных случаях, тем, кто вступил, приходилось еще хуже. - Пошел на хуй. Губы пересохли и размыкались с трудом. Не пил он уже много часов. Нацист по-птичьи вытянул голову вперед, еще больше подтвердив свое сходство с куренком, повернул ее на бок… - Ши-зу-о, - снова этот вкрадчивый тон, снова вместо кнута немецкого акцента – пряник бархатного голоса. – Зачем тебе лишние проблемы? Всего лишь ответь на вопросы, и я лично поручусь за тебя перед командованием. Ты останешься жив, поступишь на службу в доблестную немецкую армию… Какая тебе, в сущности, разница, на чьей стороне сражаться? На войне главное – выжить, потому что смерть твою семья не оценит. У тебя есть семья, Ши-зу-о? Ты вообще представляешь себе лицо любимой девушки, если она увидит твою похоронку? А мать? Что скажет мать, которая тебя воспитала, вскормила своим молоком? Разве для того она все это делала, чтобы ты загнулся в углу, наполовину сожранный блохами, наполовину в собственной параше? Стоит ли оно все этого? Подумай, Ши-зу-о. Изая Орихара присел на край стола, внимательно, даже с каким-то участием вглядываясь в глаза пленника. - Ну так и? Сколько у вас в отряде человек? - Я сказал, пошел на хуй. - Ну вот, опять старая песня, - фашистский офицер вздохнул и потер глаза рукой. – Что ж ты такой несговорчивый, Ши-зу-о? А хочешь пить? – он тут же вскочил со стола, какой-то танцующей походкой дошел до пузатого, на гнутых львиных ножках, буфета, открыл дверцу и достал графин, тут же набулькав жидкость в стакан. – Хочешь? Конечно, хочешь – говорил его взгляд. Вон как зрачки-то расширились, да желваки забегали. Гордый. Ну ничего. - Сколько орудий? - Не меньше, чем у вас. - Высокомерно, грубо и не правда. Изая фыркнул, снова походя к столу и ставя стакан недалеко от Хейваджимы. - Я все еще жду ответа. - А я уже два раза сказал, куда тебе идти. Без разговоров. Ни слова. Выхваченная из-за пояса форменной черной куртки дубинка оказалась куда больнее, чем представлялось сначала. Резиновая палка жгла ударами по плечам, спине, рукам, ногам… Орихара выругался по-немецки, когда упавший стул задел пыльной ножкой его чистейшие сапоги, оттолкнул его в сторону, и снова бил, бил, бил… Хейваждима выплюнул два зуба и поднял помутневшие глаза на мучителя. А тот словно бы вновь нацепил маску доброжелательного дядюшки-работодателя. Чуть улыбался, платочком палку вытирал. На щеке еще кровь осталась. - Ни хрена не скажу. А вы все равно сдохнете, свинские морды, - Шизуо подавился и закашлял, выплевывая сгустки крови. – Советский Союз выиграет, мы раздавим нацистскую заразу и этого вашего гребаного фюрера. - Глупый, - Изая мягко улыбнулся и аристократичным жестом кинул салфетку на пол. – С нами не фюрер, с нами Бог. Он дотронулся до пряжки ремня, развернулся и вышел, захлопнув дверь и отдавая какие-то приказы на немецком. Шизуо было плохо. Горло раздирало, выплевывать ненависть желчью уже не было сил, зато для веревки они еще оставались. Впрочем, ее не понадобилось даже рвать – ослабевшие и склизкие от крови узлы поддались и, пусть с мясом, но отпустили руки тут же рванувшегося к оставленному на столе стакану Хейваджимы. Он выпил его залпом и упал на пол, дико закричав. В соседней комнате улыбнулся Орихара Изая. В стакане был спирт. Шло 3 июля 1943 года.