Сублимация со вкусом металла

Нейтан дрых, как убитый, и Пиклз всегда уходил раньше, чем он просыпался. Так было проще. Проще встретиться глазами в общей столовой за очень поздним завтраком и торопливо отвести взгляд, чем объясняться в спальне, когда всепозволяющая ночь закончилась вместе с действием алкоголя. Проще делать вид, что ничего, совершенно ничего не было и не будет. Пиклз обещал себе это каждый ёбаный раз, когда, шатаясь, залезал в чужую спальню глубокой ночью. И позже, выходя из неё с охапкой вещей, клялся, что это был последний. Проще поднимать проколотую бровь и изрекать похуистическое «О чём ты опять пиздишь, Чарльз? У меня нет никаких проблем. Займись работой». Проблем действительно не было — с Нейтаном уж точно. Он не задал ни единого вопроса с тех самых пор, когда Пиклз, пьяный в ебеня, перепутал комнаты и случайно оказался у Эксплоужена в кровати. Он не спрашивал ничего, когда ударник, выматерившись перегаром ему в лицо, сначала отрубился в грязной обуви на одеяле, а потом, когда Нейтан сам почти заснул, стал слюнявить чужую шею и полез в трусы. Он молчал, когда утром Пиклз жрал с ним за одним столом солёные огурцы и временами тихо стонал то ли от похмелья, то ли от боли в заднице. И когда он стал заявляться на короткий промежуток ночи чаще, чем их менеджер приябывается с очередной тупой хуйнёй а-ля «вам надо писать альбом, мальчики», Нейтан тоже не возникал. Нейтан вообще был лапочкой — ебал, когда просили, и молчал, когда не спрашивали. Даже фанаток перестал водить — все условия для безумных посещений ебанутого на всю голову ударника. И Пиклз чувствовал себя жалким, будто подсевшим на какую-то психотропную херню — и этой хернёй был Нейтан. Молчащий, принимающий; нежный, пока Пиклз не обматерит его с головы до ног, не отхуячит по широким плечам и не назовёт пиздливой девкой, что ебать не умеет. Нейтан давал Пиклзу то, что было ему нужно, физически необходимо — возможность подчиниться, получить свою порцию боли и забыться хотя бы на этот короткий промежуток времени. Потом Эксплоужен засыпал, обхватив медвежьими лапами его тонкое изувеченное тело, а Пиклз трусливо съябывал в ночь. Это новая зависимость крепко вязалась со старой — с доброй подружкой бутылкой. Можно даже сказать, была продолжением оной. Трезвый Пиклз — адекватный мужик, который нормально пожрёт, запишет какой-нибудь дрянной рекламный ролик, порофлит над Мёрдерфейсом, поиграет в автомат с Токи. Потом с ним захочет поговорить Офденсен, позовёт в кабинет или, что хуже, припрётся сам и начнёт затирать очередную дичь про «волнуюсь», «нужен психотерапевт», «слишком много пьёшь», «откуда новые синяки». И Пиклз вспомнит свою ублюдскую семью, ненавидящего отца, похуистку-мать и Сета — икону семьи и всей ёбаной католической церкви. И он снова пойдёт и нахерачится до невозможности ворочать языком. И всё было бы чинно-мирно, напейся он да усни, но пьяный Пиклз — это же приключения на жопу. Буквально, потому что своим новым приключением он счёл наведываться в кровать к солисту группы. Конечно, жалел потом, возвращаясь в свою комнату. Стыдливо опускался на пол возле двери ванной, игнорируя боль, и закрывал лицо, слившееся цветом с его дредами. Каждый раз представлял, как будет утром смотреть в глаза Нейтану и хуячился головой о деревянную поверхность до разбитой кожи на затылке. Потом успокаивался, вставал, подходил к большому зеркалу и трогал себя — проводил по лицу, надавливал на опухшие прокушенные губы, растравлял старые царапины, не давал засохнуть новым. Насладившись, вставал под ледяные струи и смывал с себя свои блядство и стыд. Но они всегда, всегда возвращались.

***

Рука Офденсена осторожно приподняла уже почти заживший подбородок. Он уезжал по каким-то ахуеть важным делам на целую неделю и не доябывался до Пиклза; тот и оторвался по полной. Не то чтобы ему было важно мнение менеджера, но щеголять с разбитой мордой по собственному дому всяко приятнее, чем ныкаться по углам и замазываться спизженной тоналкой Сквизгаара. — Что случилось? — спросил он совершенно спокойным тоном, будто не задавал этот вопрос уже десяток раз до этого. Пиклз посмотрел на него, как подростки смотрят на приебавшихся родителей. В детстве он делал вещи похуже, чем делает сейчас, — ширялся, тусил с наркоманами, нюхал что не попадя. Но его предкам было срать. В лучшем случае он мог удостоиться взгляда от матери — ненавидящего и уничижительного, да и то секунды. А Чарльз проявлял заботу. Такую, что блевать тянуло. Если с ударником что-то случится, это будет решать менеджер. И не дай бог отразится на продажах или сорвёт тур. Пиклз знал это. Офденсен делал лишь то, что приносит ему деньги. — Я не помню, — соврал Пиклз в очередной раз. Чарльз молча смотрел на него. Конечно, он помнил. Как расхуячил себе лицо о столб кровати Нейтана, когда тот, разозлившись, поставил его в коленно-локтевую и ебал так, что припаянная махина-кровать зашаталась. Нейтан не видел, что случилось, а Пиклз был бы не Пиклз, попроси его остановиться, потому что он себе подбородок раскроил, видите ли. И плевать, что сам напоролся, что сам взбесил и спровоцировал. Зачем? Он того и хотел — болезненной разрядки с острой болью и привкусом крови. Привкусом металла. — Пиклз… Ударник уже даже закатывать глаза перестал, слыша это озабоченно-терпеливое выражение. Сейчас Офденсен начнёт заливать про то, что терапия поможет ему, что он гробит себя и свою карьеру, что на DETHKLOK это тоже влияет. — Нейтан мне всё рассказал. Пиклз будто стал проваливаться глубже в кожаное кресло и падать, куда-то глубоко и стремительно. Тошнота подкатила к горлу — та горсть орехов, что он успел запихнуть в себя, когда в столовую пришёл Чарльз и забрал его в свой кабинет. Пиклз не двинулся с места и не изменился в лице. Сначала ему стало страшно. Будто Сет наябедничал маме, что это он подговорил его залезть в сад соседей, мистера и миссис Джордан, и попиздить их яблоки. Потом Пиклз вспомнил: Офденсен — не его мамаша и ничего ему не сделает. Что он может? Растрещать группе, что он по синьке любит жопу подставлять? Даже если им всем вдруг будет не похуй, Пиклз сейчас — не подросток без жилья и денег на еду. Он ебучий мультимиллионер. Он может уйти. И в тот момент он понял, что не хочет уходить. Не хочет терять возможность быть частью того ахуенно дорогого шоу, что устраивает Офденсен; возможность выкладываться в ударных так, что душа отлетает в ебеня и не нужен никакой алкоголь. Он любил делать музыку и не хотел уходить из DETHKLOK. И что теперь? Придётся идти на сделку с менеджером. А захочет ли он оставлять его, алкаша, а теперь, как выяснилось, ещё и пидора? Пиклз поднял глаза на Чарльза, и тот продолжил: — Он видел, как ты делаешь себе больно. Пусть это и неосознанно, но ты калечишь себя, когда напиваешься. Мне надоело тебя уговаривать. Вечером твоя первая встреча с психотерапевтом.

***

Быть в этой спальне днём странно. Будто видел до этого лишь часть картинки, из ночи в ночь. А теперь показали весь пазл, и он совершенно не тот, каким ты себе представлял. Какой ещё нахуй пазл? Пиклз впился ногтями в ладонь до крови и мысленно залепил себе оплеуху. Конечно, мысленно, он ведь не у себя в ванной, чтобы калечиться как душе угодно. Вообще он припёрся в спальню Нейтана без особой цели. Встретиться с ним в общих комнатах было бы неловко после встречи с Чарльзом, а идти к себе после такой эмоциональной встряски значило бы оставить без контроля свой мазохизм. Такая себе подготовка к встрече с доком. Конечно, Нейтана тут не было. Уже третий час дня. Если он уже не спит, значит, либо ест, либо тусит в общей гостиной, и вернётся сюда не скоро. Так что Пиклз растягивается на чужой, уже застеленной слугами кровати и смотрит в высокий полог. Так вот он какой, с узором. Пиклзу редко удавалось оказаться в такой позе, обычно он сам прятал лицо и поворачивался спиной; да и не до рассматривания мебели ему всегда было. Он ложится в более привычную для себя позу — наискосок огромной кровати, на живот, головой к левому металлическому столбу. Об него он хуйнулся подбородком на этой неделе. Как сюрреалистичны и неправдоподобны воспоминания. — Пиклз, — рычит Нейтан, замерев в проёме ванной. На нём полотенце, и он мокрый весь — вода стекает ручьями с длинных волос на каменный пол. Вытираться — для слабаков. Пиклз испуганно садится на кровать и не знает, что сказать. С того раза он впервые тут днём и трезвый. Наконец он лепечет дрожащим голосом: — Что ты Чарльзу наплёл? — Что надо, — рявкает Нейтан в ответ. — Пиздуй отсюда, Пиклз. И Пиклзу впервые в этих стенах становится больно не физически. Нейтан не касается его, взбешённый, дьявольски злой и сильный. Он стоит в четырёх метрах, держит полотенце на бёдрах и выгоняет его. — Мы можем… — Пиклз едва выговаривает слова от подступившего к горлу кома, — поговорить? Нейтан рычит, и это нихуя не возбуждающе. Это реально пугает. — Ты сюда приходил два ебучих месяца, — чеканит Эксплоужен сквозь зубы, — и затыкал мне рот, когда я хотел поговорить. Ты меня пользовал, блядь, — Пиклз вздрагивает. — Я сказал. Пиздуй. Отсюда. Ударник не видит дороги до двери и бьётся о косяк, когда вылетает в коридор. Там он вытирает глаза трясущимися пальцами и с удивлением чувствует влагу. Сдерживаться трудно, но его комната недалеко. И едва дверь закрывается за ним, он, не добираясь до ванной, падает на пол и трясётся в беззвучной истерике.

***

— Я не помню, — повторяет Пиклз в сотый раз, теперь не менеджеру, а женщине в пуловере цвета его блевотных масс. — Я просто пью, а потом просыпаюсь и вижу это. Я думал, я с кем-то дерусь. Вы считаете, это я сам? Отыграть удивление несложно, но он даже не старается. Достаточно с него того, что сумел не покалечиться и дотерпел до 18:00, до этой встречи. Женщина чуть поджимает губы и отмечает что-то в своём блокнотике. — Пиклз, — говорит она мягко, — я хочу, чтобы вы доверились мне. Как можно довериться незнакомой женщине? Он даже имени не запомнил. Как можно довериться незнакомцу, когда человек, с которым ты не год и не два играешь рука об руку на одной сцене, просто берёт и сливает тебя, пусть и опустив пиздецки важную часть инфы? — Достаточно на сегодня, — уверенно произносит Пиклз и встаёт. Хоть на психотерапевте Офденсен настоял, но быть закрытым говнюком ему никто не запретит.

***

В комнате темно, хотя ударник никогда не выключает свет ни в спальне, ни в ванной. Когда делаешь себе больно и видишь это, всегда проще вовремя остановиться. — Бляди в масках, — бормочет он и пытается нащупать кнопку на стене. — Это я выключил, — слышится гроулинг из темноты, и у Пиклза пересыхает горло. Он молчит и не врубает лампы, хотя нашёл выключатель. — Я был груб, — сходу говорит темнота. В тоне ни намёка на сожаление или вину, сухой факт. Но это всё равно нихуя себе. Пиклз опускает руку по стене, медленно идёт к своей кровати и садится рядом. — Ты… — Пиклз вздыхает, — был прав. Я тобой пользуюсь. Откровенничать в темноте гораздо легче. И Нейтан продолжает: — Мне не нравится, что ты делаешь себе больно. Я думал, это всё хуйня, но ты бы видел свою рожу с последнего раза. Вот как, стало быть. Эксплоужен испугался. Пиклз отстранённо подумал, что хуёвый тональник у Сквизгаара. — Это же случайно вышло, — пытается оправдаться Пиклз. — Не пизди, что тебе не вштырило после этого. Ударник молчит. Да, вроде бы вштырило, помнится не особо. Но ему любая боль в кайф, так что Нейтан прав. — И что теперь? — осторожно спрашивает Пиклз. — Ты вылечишься, — рычит темнота слева. — А потом мы будем нормально трахаться. Без этой твоей больной хуйни. Пиклза начинает трясти. — Серьёзно? — он пытается скрыть свою слабость за сарказмом, но получается хуёво. Нейтан вздыхает устало и вдруг, развернувшись на кровати, хватает Пиклза за горло. Абсолютно безобидно и мягко, без намёка на боль. Но что удивительно, Пиклза пробирает это сильнее, чем выпрошенное в пьяном угаре удушье. — Если будешь помогать доктору Бонс, а не хернёй страдать. — Доктору Бонс? — поднимает бровь Пиклз. — Откуда ты… — Сам выбирал. С Чарльзом. — Окей, — легко соглашается Пиклз и косится на ахуенно огромную ладонь на своей шее, которая едва белеет в темноте. — А сейчас что? — Ты ляжешь спать, — гремит Нейтан. — Шутишь? — хмыкает Пиклз. — Сейчас… сколько? Полседьмого? — Я сказал, — рычит Эксплоужен всё ниже и злее, но рука его при этом не сжимается на шее. — Ты ляжешь. Спать. — Окей, — соглашается Пиклз во второй раз и сглатывает слюну. Кажется, у него новая зависимость. Нейтан поднимается и идёт по тёмной комнате к выходу. — Если ты уйдёшь, — рискует он, — я пойду в ванну и… — показалось, будто во мраке зло блеснули зелёные глаза. Пиклз трусливо заканчивает шутку: — И подрочу, наверное. Эксплоужен коротко рычит и возвращается к кровати. — Укладывайся давай, уёбок. Расскажу тебе на ночь, как один индейский вождь мстил пленным колонизаторам и снимал с них скальпы. — Семейная сказка? — хмыкает Пиклз. — Не слишком жестоко? — Завали ебало. Ты же любишь боль, так что слушай.