Белоснежная темница

      Не понятная ни одной живой душонке беспорядочная, а от того тревожная мешанина была единственной картиной, что являлась во время редкого покоя несчастному монарху, при виде которого случайным очевидцам на ум не приходит ничего помимо жалости, и то её практически полнотью перекрывает собой тучное восхищение вкупе с нотками зависти роскошной жизни. Недалёкие! В подобной обстановке они сами навряд ли выдержали бы и пары дней! Однако об этом даже никто не задумывается, слепо боготворя монарха, словно тот пребывал где-то там, отдельно от мира, к жизни в котором приговорены так называемые простые смертные. Его проблем не существует просто-напросто, они не могут существовать, он-Божество, он идеален, он их бледный кумир. Именно такого мнения о нём было доброе большинство жителей прекрасного Халлоунеста. Но на деле правда более чем печальна, когда собственное творение, когда собственный народ запер божество в состоящей из чистого мрамора, роскошной темнице, словно свободолюбивое создание, что не видело мир за пределами белоснежных решёток несколько десятилетий. Королевство, что не заканчивалось в пределах площади дворца, пугало, отторгало собственного короля. Он находится за закрытыми дверями, словно опасный всему миру зверь, словно чадо родителей с крайним синдромом гиперопеки, крупок, как самый драгоценный во всём Халлоунесте хрусталь. Черв более не сумеет стать свободным никогда, ни за какую плату, ведь ответственность, что он взгрузил на свои хрупкие плечи, слишком велика, ровно точно так же, как и плата за провал. Судьба королевства зависит только от него и его решений, что решают сохранность тысячи и одной жизни, что проживают круглые сутки под опекой своего великого короля.       Уму это непостижимо! Что именно? Да хотя бы тот факт, что на помощь монарху поспешил король, чёрт побери, Кошмара! Тут даже наличие слепоты не помешает осознанию абсурдности этой ситуации, когда имя безумца и ворох сплетен в придачу с прозвищами, которые вне его собственного желания кандалами вцепились в худощавые лодыжки, говорят о его личности как ничто иное. Да и пугающий чуть ли не до трупной бледности лица внешний вид не спасал ситуацию. Обтянутые кожей кости, скрывающиеся под алым плащом, выжирающий душу взгляд и дурная репутация ритуалов. Это всё не могло внушить доверие даже самому, уж простите за выражение, глупому представителю разумного рода жучьего. Но факт остаётся фактом, несколько раз в неделю от стен покоев монарха раздаётся глухое постукивание, а в кромешной уличной тьме, до которой не добирается такой же белый, как и всё здесь, свет фонарей, виднеется пара широко распахнутых алых глаз, бегающих по роскошному интерьеру комнаты в поисках короля, который в этот момент копался в бумагах или же находился в неглубокой дрёме в ожидании. Нормальной реакцией было бы открытое возмущение и возглас короля, взывающей стражу к атаке непрошенного гостя, после которой последует изгнание труппы из земель Халлоунеста на века, если не навсегда. Но нет, кто бы только мог подумать, что при улавливании первого постороннего звука Черв обратит взор к его источнику, бросив все рутинные дела, чуть ли не спотыкаясь подбегая и с характерным щелчком замка открывая окно на распашку. После чего король был свидетелем того, как Кошмар забирается на подоконник, а пугающие любого постороннего вспомогательные при подъёме по вертикальным поверхностям лапки, что напоминали паучьи и некоторые из которых были исписаны, как портрет скурпулёзного художника мелкими деталями, зажившими в той или иной степени шрамированиями, что вселяли в монарха зарождающуюся в глубоком подсознании жалость, медленно забираются обратно под плащ. Подобные ночные вылазки постепенно становились вещью рутинной, пускай и скрывались от посторонних глаз с завидной профессиональностью.        Эта же ночь не являлась исключением из предыдущих, из-за чего круги под глазами монарха, что неустанно прямо-таки вопили о его недосыпе, стали ещё явнее, но если это единственная плата, которую он должен был заплатить за одну единственную в своей текущей жизни возможность хоть ненадолго примерить панцирь вольного исследователя, то Черв будет только рад, да и эта проблема решается при помощи грима, нанести который король сумеет и самостоятельно. Придавшись поверхностной дрёме, Король хмурился, лёжа лицом к бледной монотонной стене. Незнакомец в ярком плаще, который не так уж давно всплыл в затерянных ранее воспоминаниях, не давал Черву покоя, который с непосильным трудом пытался рассмотреть черты лица или на худой конец его силуэт в собственном болезненном воспоминании, но эти попытки были сравнимы стараниям вспомнить свой первый детский лепет. Нельзя было даже с уверенностью сказать, что сие воспоминание нахлынуло недавно, так как счёт рутинных дней сливался в единый временной поток, а мозг обрезал всё лишнее, всю тошнотворную монотонность, из-за чего пролетевшее время казалось совсем незначительным, даже если мог бы пройти месяц или даже два, а то и три, а то и больше! Безнадёга, сплошная безнадёга! Попытки были прерваны постукиванием, которое ассоциировалось с концом рутинной жизни на некоторое время, заставив монарха резко обернуться к окну, не менее резко откинув края одеяла и пытаясь справиться с головокружением, сумев и через него узреть алые огоньки, глядящие на него в кромешной тьме. Насколько резонно и оправдано вот так быстро оказываться у окна в несколько широких шагов, вставая на носочки с целью дотянуться до ручки и распахивая окно, ощущая то, как комнату заполняет холод снаружи, после чего сразу становясь пленником тепла, словно расположившись вплотную к камину зимним вечером, стоило Кошмару просунуть голову, а затем и остальное тело в покои Черва. -Надеюсь мне не пришлось томить вас долгим ожиданием.- И протягивает руку, как бы спрашивая о готовности и разрешении, закинув ногу на ногу и наблюдая лик короля с высоты. Что-то интересовало его в этих чертах бледного лица, схожего с маской благодаря своей исключительности из остальных. -Что вы, ни в коем случае.-       Рука монарха, что казалась крошечной в сравнении с покрытой шрамированиями ладонью безумца, была подана с такой лёгкостью и доверием, что сам дух алого пламени чуть опешил, раскрыв глаза шире и дрогнув плечами, подмечая уже в который раз с какой поразительной скоростью способен замёрзнуть Черв. За прошедшее время нахождения труппы на территории королевства местные жители, кажется, свыклись с осознанием факта её существования, воспринимая шатёр на окраине Грязьмута, как часть самого городка, больше не боясь бегло заглядывать в адовары и не подмечая ничего, что могло бы напугать их до потери сознания. Даже Кошмар больше не вызывал возгласов: "Демон!", или же: "Спасайся кто может!", вместо этого случайные очевидцы ограничивались напряжёнными взглядами, что были вызваны лишь пугающей наружностью. Остались лишь самые пугливые и суеверные персоны, сплетням которых никто не верил и даже пресекал. Фактором столь стремительной перемены взглядов населения Халлоунеста послужило заявление короля о том, что именно хозяин мрачной труппы сумел уберечь его жизнь в ту злополучную ночь, разразившуюся восстанием верных ранее слуг. В начале некоторые, чего уж таить, начинали подумывать о том, что Черв сбрендил, однако опасения оказались напрасны, что одновременно радовало и озадачивало вместе с тем. -В таком случае не вижу ни единого повода, чтобы медлить, о монарх.-       И спрыгивает, шагая навстречу опешему ни в коем случае не из-за страха, а удобства королю, вздымая края плаща ввысь подобно языкам ненасытного , всепоглощающего пламени, улавливая на себе завороженный взгляд Черва, который сопровождал его во время любого колдовства последнюю неделю уж точно. И чем он только был вызван? Лицезрением чудес или, может быть, имелась ещё одна, скрытая, иная причина для подобного восторга со стороны, казалось бы, столь хлоднокровной персоны, отторжённость которой спала, но не в полной мере, возможно лишь пока что. Монарх в секунду стал окутан вихрем, состоящем из ярко-красных искрам, которые выделялись на фоне белых стен подобно зажиточным жукам столицы в городке под наименованием Грязьмут. Это не первое его перемещение, но каждый раз оно заставляет короля наблюдать за происходящим глазами наивного ребёнка, которому добрый волшебник пообещал исполнить три абсолютно любых желания. Он ощущает, как пушистое пламя касается кистей его рук, обхватывая, касаясь впалых щёк и выступающих скул, не принося ему ничего помимо бархатом разливающегося по всему скрытому под длинными одеяниями телу тепла.       Как только ураганный вихрь рассеялся, монарх оглянулся по сторонам, не обнаружив рядом с собой ни безумца, ни кого бы то ни было ещё. Лишь он, в полном одиночестве, посреди не малых габаритов сцены, зрительные места которой пустовали, окружив единственного обитателя сцены, который таковым в полной мере не являлся, подобно диким зверям, которым посчастливилось вкусить монаршеской плоти. Судя по характерным звукам снаружи шёл дождь, из-за чего риск быть замеченным собственными подданными упал крат в восемьдесят без единого сомнения, пускай даже если после поистине героического поступка безумца подобный расклад практически не нанесёт вреда его репутации, опасения на подсознательном уровне не намеревали испаряться подобно духу алого пламени да королю. Посторонние звуки создавали успокаивающий эмбиент, однако зловещее окружение спокойствию точно не способствовало, что выражалось в растерянности. -Не окажете ли вы мне честь, исполнив один из танцев нашего клана?-       Безумец, что появился словно из неоткуда и оказался на расстоянии локтей семи за спиной Черва, на удивлениеи, не поспособствовал напряжению, а наоборот, унял его, не без помощи собственного голоса, который с недавнего времени больше не ассоциировался с животным ужасом или панической тревожностью на худой конец. М-да, будь тут непрошеные свидетели, у тех бы наверняка челюсти поотвисали при взгляде на реакцию бледного кумира, обернувшегося к Кошмару и даже не дрогнувшего, словно тот находился в одном помещении с собственным творцом, а не повелителем всевозможных скверных снов, после которых ты просыпаешься в холодном поту и тянешься за стаканом воды с целью успокоить режущее сухотью горло, попутно пытаясь нащупать выключатель трясущейся в треморе рукой и провести оставшуюся ночь за чем-нибудь расслабляющим, если поблизости нет никого, кто мог бы унять царствующую в сознании панику. Возможные подозрения остались где-то на периферии разума, но они были настолько незначительны, что уже просто-напросто не могли оказать хоть малость влияния на монарха. -Разумеется он не нанесёт вам абсолютно никакого вреда.-       Тон был близок к дружескому, однако безумец не мог позволить такое обращение в сторону гостя труппы, тем более, если им являлся владыка здешних мест, тем более, если сам Кошмар являлся своего рода гостем, при том, стоит лишний раз подметить, незванным. Запутанная ситуация выходит однако, которая, при том, Черва по всей видимости не смутила, если обратить внимания на искры, что уже начали плясать в его широко раскрытых глазах от одного предложения на танец. Сколько же баллов, сколько же пиров проходило в стенах Белого Дворца, но все они носили такой строгий характер, что на среднестатистического жука не могли нагнать ничего помимо скуки, а монарх в свою очередь, привыкший к роскоши, несмотря на это сам никогда не стремился кинуться в толпу во имя исполнения медленного вальса. Подначертело, иного выражения и не подобрать для этой ситуации. Ну и ладно, никого это сейчас не волнует. -Отказать вам было бы высшей степенью дерзости.-       Одна фраза, лишь согласие и Кошмар тут же спохватился, но и это удалось ему с невообразимым с первого взгляда изяществом, словно так всё и было запланированно, словно это авантюра, очередное представление, о ходе которого догадывается только его постановщик, утаив сценарий от артистов во славу импровизации и чистых эмоций на растерянных и в то же время поражённых лицах, подобных тому, которое на обозрение выставлял сам король Халлоунеста, наблюдая за каждым, самым малейшим движением иной персоны. Раздался громкий для гробовой тишины щелчок пальца о грубоватый, но поблёскивающий хитин, заставляя факела вспыхнуть алым пламенем, словно и те были затравлены правилами труппы и самим её хозяином, который со стороны казался тираном во плоти. Хотя может так оно и было, только вот одурманенные некой тёмной кошмарной сущностью артисты и музыканты этого не видели с высоко поднятыми веками, слепо волоча ноги следом за своим кумиром. Ломать над этим голову похоже не дано простым смертным, одни лишь теории. Они оба поклонились, словно всё было отрепетировано заранее, а Черв отставал от ведущего лишь на жалкие секунды, вовремя реагируя на каждый знак и на каждое движение.       Сцену, всё видимое окружение поглотила игра на скрипках, пускай и музыкантов не было видно от слова совсем, словно те в панике скрылись в самых потёмках шатра или же бодрая, завораживающая своим темпом игра доносилась прямо из воздуха, заставляя очаровываться, просто стоять столбом на месте и слушать, слушать и ещё раз слушать несмотря на табун мурашек, пробирающий всё тело с головы до пяток, вызванный той красотой, которая крылась в звучании игры мастера, который, судя по всему, всю жизнь посвятил именно этому. Пытаясь привести в норму спутавшееся от переизбытка воодушевления сознание монарх и не сумев уследить за началом танца, наблюдая грацию Кошмара во всей её, кажется природной красе, немгого замялся от незнания самого танца, имея на своей памяти только традиционные номера собственного народа, не имея ни малейшего понятия о том, какие обычаи преследует мрачная труппа. -Не сдерживайтесь, светлейший, здесь нет ни единого правила!-       Ни единого правила. Совсем ни одного? Быть того не может! Вздор! Но при том крайне завораживающий и желанный. Как можно обойтись без тех или иных ограничений? На худой конец даже без направлений? Из танца, системы, да из чего угодно не выйдет ничего помимо неразборчивой мешанины, которая может поразить разве что только своим существованием в целом куда больше, нежели чем собственным функционированием. Пусть будет так, как велел Кошмарный владыка. Пусть это превратиться в неразборчивое нечто с кучей ошибок, недопониманий и глупейших моментов, после это уже не будет иметь и малейшего значения, ведь всем будет всё равно, когда большинство разумных в той или иной степени существ стремятся запомнить только всё самое хорошое в своей жизни, упорно забывая ссадины, порезы, шрамы с переломами разной степени тяжести, вместо того, чтобы использовать это, превращая в собственное достоинство.       Бледный король больше не может вытерпеть собственные бесконечные указы, законы, правила, составляющие собой как будто всё его существо, после чего повинуется, совершенно добровольно пускаясь в тот же танец, разгоняясь по мере того, как становится храбрее и увереннее, когда движения, скопированные с танца ведущего невольно заучиваются, при том с такой поразительной лёгкостью, что Черву начало казаться, словно их он знал ещё очень давно, просто забыл, оставалось лишь напомнить, пускай даже если это было совсем не так. Обе фигуры, плавно очерчивая спиралью круглую сцену в известном только себе танце, приблизились к её середине и в отличии от опешевшего монарха, Кошмар поддался вперёд, пребывая в крайней близости и с секундным немым вопросом отводя королевскую ручонку в сторону, не находя в восторженном взгляде и капли неприязни или сопротивления, когда счёт идёт на мгновения, когда нужно поспевать за в меру быстрым темпом мелодии. Окончательно убедившись в спорной правоте собственных действий, хозяин труппы подхватил второй рукой талию Черва, улавливая нежную на ощупь ладонь с матовым хитином на своём плече, склоняясь из-за разницы в росте и утягивая короля здешних мест за собой в самый круговорот танца, находя взаимность во всём царящем здесь мягком безумии в которое любой поэт или другая творческая личность пожелала бы погрузиться с головой, чему последовал монарх, следуя за ведущим, прижимаясь торсом к иному и перебежками под самый темп устремляясь ещё дальше, ещё глубже в этот горячий, практически кипящий омут.       Это наверняка неподходящее место для нахождения на его территории Черва, если дело конечно не идёт о ненавистной рутине и разборках с иноземцами. "Правила созданы для того, чтобы их нарушать"-довольно спорное высказывание, но не для тех, кто осмелился нарушить их, вырваться из оков впервые за множество лет, находя для себя каплю недостающего оправдания в этой самой фразе. Стоило темпу притихнуть, стать немного спокойнее, как греющее всю наружность, а затем и нутро короля тепло куда-то запропостилось и тот уловил, как безумец отстранился, устремляясь в другой конец сцены, повторяя часть танца, которая совсем схожа с той, что была в самом начале представления, устроенного только для них двоих и в котором лишь они принимают участие, если не брать в расчёт невидимых музыкантов. Король повторил, так уверенно, словно он был рождён в этой труппе и успел проехать вместе с ней ни одно королевство, и престоит им ещё не одно, не два, может даже больше сотни, он был бы только рад. Он глядел точно на Кошмара, взглядом частично голодным до тепла и безумец знает это, с поразительной лёгкостью читая это в чужом взгляде, останавливаясь и вынуждая остановиться иного обитателя сцены, устраивая одну ногу позади себя во время затишья мелодии, во время её очередного, более стремительного появления устремляясь к владыке Халлоунеста, наблюдая, как он делает ровно точно тоже самое, в середине сцены чуть ли не прыгая в обхватку когтистых лап, перебегая в паре с ним по всей сцене, чудом скординировав парные движения, когда в конце его кружат вокруг собственной оси и задерживают над землёй, когда его падение полностью зависит от воли и планов безумца, когда музыка стихла окончательно, оставляя после себя ничего помимо учащённого дыхания и потрескивания пламени в факелах. Кошмар, дождавшись полного окончания, помогает иной персоне плотно встать на ноги, ощущая, как Бледный король прильнул к разгорячённому торсу, не спеша распускать переплетённые пальцы, оставляя свою персону и Кошмара в полнейшем одиночестве, даже без невидимых глазу музыкантов, улавливая иной лик, оказавшийся прижатым к собственной короне, что почувствовалось сильнее удара молота по темени, вынуждая замереть в приятном параличе, затаить дыхание, сделать всё возможное, чтобы не упустить подобного момента. Что это? Настораживающее, приятное, странное ощущение, будоражащее всё нутро? Нет, не может того быть, не позволительно этого королю! Тем более по отношению к иному, Кошмарному владыке! Гнать, гнать надобно все присущие этому эмоции к чёрту, подальше! -Столь любо, в самом деле,- Хриплый голос столь бархатен, словно был предназначен не для дьявольского смеха после кровожадных выступлений во имя мира тревог и безумства, а для спокойного, размеренного тона, который казался монарху, самым приятным на всём свете, с первой встречи вызывая трепет, успокоение, самые настоящие. Это не будет простительно никогда, подобное поведение, подобная обстановка, подобные запретные чувства, особенно учитывая стаж самого Черва, его репутацию. Безумец упускает усмешку не торопясь распускать подобие объятий, словно спрашивая разрешение у гостя этой сцены, которая, судя по слухам, обвивающим труппу подобно утреннему туману, повидала немало ужасов, но вместе с тем немало чудес. -Это большая честь, о монарх, исполнить танец в вашей паре, однако,- Он опускает взгляд на фарфоровый лик, настолько бледный, что тот словно мог отражать от себя солнечный свет, лик, не тронутый шрамами, когда всевозможные царапины уже давно зажили, тот самый лик, который каждому в глубине души захочется лицезреть каждое утро или перед прогулкой в царство морфея, лик, принадлежащий самой дорогой персоне из всевозможных, других, чужих, похожих на вязанные куклы с набивкой из мешанины характеров и противоречивых желаний, распутать которые невозможно даже при самом большом желании. -Было бы крайне печально, если это выступление ничего не повлечёт за собой,- Черв смотрит в изумлении снизу вверх, лицезрея прикрытые большие глаза-факелы, спрятанные клыки, чрезмерно спокойный и чувственный взгляд. Смотрел ли кто-нибудь так на него до этого? Были ли чьи-либо объятия столь греющи, столь приятны? Никогда, ни одной персоны до этого, потому сейчас это ощущается втройне, давая монарху понять как голоден он был до тактильных ощущений, вынуждая добровольно, нерешительно поддаться ближе, прижимаясь к горячему торсу, позволяя ощутить на себе же обхватку худощавых почти до истощённого состояния рук, столь нежных в обращении несмотря на то, что бликующий хитин был исписан шрамами, о чём свидетельствовали неровности и король глядел на них столь жалобно, словно желая излечить, но он может только обхватить тонкими руками-веточками безумца, лишь к этому моменту расслабляясь. Не важно, уже совершенно неважно, слишком тепло, чтобы устоять, чтобы найти в себе силы для этого, их уже совершенно не осталось и король в спокойствии закрывает глаза, в этот момент расслабляясь даже больше, нежели чем в дрёмах, в то время, как и сны были к этому времени ему не милы, во всяком случае не до такой степени, как компания Кошмара. Подумать только, столь неподходящее прозвище, если брать в учёт его обращение к владыке здешних мест, тон, поведение, голос, абсолютно всё и монарх вновь, в который раз поразился глупости слухов, витающих вокруг хозяина труппы. -В самом деле,- Большего и не нужно, одна фраза, лишь согласие, чтобы осчастливить персону, хоть немного близкую, к которой испытывается высшая степень доверия и уверенности и Черв показывает это, прижимаясь к безумцу, укрываясь под его плащом от иных глаз, чужих, жаждущих разузнать о нём грязную правду. Она такая же грязная как и хрусталь в Белом Дворце, не несёт в себе ничего постыдного, не должна являться бременем. Рука с острыми когтями блуждает по плечу монарха, практически невесомо и тот вытягивается вдоль хитина на груди, почти засыпая, а Кошмар глядит на него и открыто поражается взаимности, очередной взаимности со стороны Черва. Он сам был обделён положительным вниманием со стороны абсолютно любой персоны, за пределами труппы конечно. -Вам нужен отдых,- -Кошмарный король, открыто умоляю, давайте на "ты",- Он не хочет слышать более этот уважительный лексикон со стороны персоны, которой постепенно раскрывался на протяжении более месяца до этого и к которой льнёт, льнёт без устали и хоть жалкого намёка на неприязнь в данный момент, когда ему столь хорошо и тепло. Натерпелся он этого, сполна наглотался притворной, приторной вежливости на протяжении немалой части собственной жизни, бледной и от того скучной. Кошмар же кивнул, пустив на ужасающий для всего света белого лик лёгкую улыбку, в которой не крылось той мешанины из безумия, а в глазах не было той самой искры присущей психопатам, ржущим во всю глотку в приступе бурных, слишком бурных эмоций, за которыми последуют ужасающие поступки, которые ни ты, ни обычный люд предугадать не способен. Это было настолько редким явлением, что даже Черв слегка встрепенулся, даже если мог наблюдать это до. -В таком случае позволь провести тебя в мои покои,- И не очень уж охотно отстраняется, получая бледную ручонку в свою, бережно прихватывая кончиками пальцев и прижимая к слегка грубоватой от пламени ладони, ощущая, как монарх даже во время ходьбы держится поразительно близко, укладывая вторую руку на тощем запястье. Почему-то именно сейчас ему казалось, что всё будет хорошо и его не ждут тревоги в переплетении с бедами или частыми невзгодами со здоровьем по ту сторону занавеса, за которым находятся покои в алых тонах, с разбросанными тут и там подушками, на столе красуются причудливые маски и разбросанные рядом инструменты со следами на них краски или глины, включая разных размеров иголки с нитками. Пламя прикроватного факела потрескивает и тускло освещает комнату, в углу стоит зеркало в полный рост, а неподалёку от него расположился шкаф полный нарядов для выступлений. Кошмар, дожидаясь секундами, пока монарх осмотрит помещение, отвёл бледнейшество к просторному ложе, наблюдая, как тот с редкой для себя стеснительностью располагается на самом краю, чувствуя себя не то что на иголках, однако вся ситуация в целом является для его персоны столь чудной, что движения его были рваными да неумелыми. Потом же два сверкающих зрачка вновь поднимаются на безумца в немой, крайне неловкой просьбе, которую тот ещё не может прочитать. -Отправься в дрёмы хотя бы на час-другой, а в это время я отправлюсь к сцен- Чуткий по отношению к королю здешних мест голос, который изо всех присущих обладателю сил пытался походить на нежный, резко прервался, а сам безумец застыл в немом изумлении, раскрывая шире горящие глаза и поджимая плечи, ощущая даже то, что сбилось собственное дыхание. Что он чёрт побери делает и почему это оказало такое воздействие на самого Кошмара? Да при том настолько сильное, что кошмарное сердце сделало тройной кульбит в рекордное время в двадцать миллисекунд. А причиной такой бурной реакции стал монарх, который посреди чужой реплики взял руку с тонкими подобно скелету пальцами в две свои крайне бережно, приподнося её ближе к себе и прижимая к груди чуть выше тавра, пока тыльная сторона когтей его же и касается, смотря то ли на запястье безумца, то ли в пол, поджимая губы. Это была первая просьба, которую дух алого пламени сумел прочесть. Он не видит ни единого повода для отказа, а потому. -Доля смелости не станет лишней, в этом нет ничего зазорного и для такой персоны, как ты,- Горячая рука прижимается к бледному, приглашая, спрашивая разрешения на то, чтобы направить и король поддаётся этой секундной ласке, движимый скопившемуся за столь продолжительное время напряжению и многочисленным нервным срывам, он укладывается на мягкие подушки, ощущая тёплые пальцы на своей челюсти, а именно тыльную их сторону, затем толстое одеяло, один из краёв которого приземлился на хрупкие, поддатливые плечи. Но при том сон не спешит овладевать его разумом и пребыванием в мире яви, сам король этому препятствует, ожидая, проводя взглядом хозяина труппы, бредущего по комнате к другой половине постели, пока в следующий момент король чувствует как матрас слегка прогнулся под чужим весом, а тепло начало исходить с левой стороны, жгучее, желанное, король всегда хотел согреться, почти неконтролируемо поворачиваясь набок, лицом к его источнику. Они держались за руки во время прогулок по пещерам безопасности ради, однако при том крепче нужного, практически цепляясь и дело было не в страхе за собственную жизнь, а скорее всего в тайном желании быть ближе, которое сейчас становится всё явнее с каждой секундой, особенно когда когтистая рука расположилась перед безумцем, ощущая, как кончики пальцев монарха касаются ладони, проводят по линиям узора ладони или прижимаются к основаниям пальцев, что безумец плавно прерывает, зажимая маленькую ручонку нежно, без намёка на грубость, после чего, осознав такое желание близости, придвигается поближе, сомкнув горящие в тусклом освещении очи. Когда он ощущает расслабление короля, то коротко целует его близ запястья, умостив голову на подушке вновь. Минутами позже монарх прижмётся устами к пальцам кошмарного короля, проваливаясь в дрёмы в том же положении.