Паутина

      Шибусава – один из тех, кому не нужны в прямом понимании этого слова чувства. Другое дело эмоции, способные разбавить его мутную, липкую скуку, что-то, что позволит снова почувствовать себя живым – пусть он даже и не подозревает, что на самом деле давно лишь воспоминание о самом себе. Иронично – ведь именно воспоминаний он и жаждет больше всего на свете.       Его волосы падают Фёдору на лицо, щекочут кожу, заставляя задыхаться в их нескончаемом потоке. И все равно он усмехается, намереваясь контролировать ситуацию до последнего, несмотря на то, что не ему пытаться высвободиться из стального кольца горячих рук Шибусавы.       — Я не думал, что ты этим интересуешься. Прости, Тацухико, но ты не похож на человека, которому нужен секс, — он шепчет почти вкрадчиво, пальцы сжимая и разжимая. Не с его телосложением пытаться вырваться из столь внезапного захвата, однако это не значит, что Фёдора устраивает происходящее с ним. – К тому же достаточно невежливо не спросить, хочу ли я этого, ты не находишь?       Ответом ему служат поцелуи – жадные, голодные, уродливыми синяками расползающиеся на белизне кожи. Кажется, они даже подчеркивают ее синеватость, отстраненно думает Фёдор, чувствуя чужие руки на своих бедрах, вытягивающие ремень из петель брюк. Как же настойчиво…       — Вы, русские, несгибаемы до конца… — слышит он вкрадчивый шепот, почти шелест голоса, и не дает закончить фразу – сам подается навстречу, вжимается плоским животом в чужие бедра. Ему показалось или Шибусава дрогнул слегка, почувствовав это?       — Допустим, я дам тебе то, чего ты хочешь, — шепчет Достоевский в ответ, проходится ладонями по чужой шее, по скрытым одеждой плечам, приспуская с них эту короткую накидку, в красноватом свете кажущуюся залитой кровью. – Но что же достанется мне?       Кажется, это даже несколько сбивает Шибусаву с толку – тот замирает растерянно, не препятствуя чужим рукам, позволив им даже скользнуть вниз по плечам, а накидке – упасть на пол с едва слышным шелестом.       — Ты поможешь мне в исполнении моего плана, — практически выдыхает Фёдор ему на ухо, и кожу буквально обжигает горячим дыханием.       — В обмен на твою полную покорность, — Шибусава облизывает тонкие губы, не отрывая взгляда от чужого лица, и Достоевский морщится откровенно, однако все же кивает. Ему все еще не нравится происходящее, но… давайте будем честны, что в этой ситуации он сможет сделать? Тацухико еще слишком нужен ему, чтобы убивать его здесь и сейчас, а уничтожить его жажду познавать новое невозможно – лишь утолить.       Даже если это желание узнать, каков Фёдор в постели.       Он буквально видит это в нем – видит, как на губах Шибусавы появляется та самая холодная, бесчувственная улыбка, в которой сквозит безумие; таким людям, как он, нельзя давать власти – иначе, будьте уверены, они моментально этим воспользуются. Чувствует, как тот перехватывает его запястья и прижимает их к простыням; чувствует, как становится холоднее из-за расстегнутого мундира. Видит жадный, до одержимости внимательный взгляд красных глаз непозволительно близко к себе: блеск в этих глазах мог бы напугать любого, кроме русского демона. Он знал, насколько безумен этот мертвец; знал и был готов на риски, которые несло сотрудничество с ним.       — Правильный выбор, — шепчет Тацухико, и шепот этот обжигает губы раскаленным металлом, а после – поцелуй, забирающий остатки воздуха в легких, заставляющий Фёдора задыхаться под нескончаемым потоком его волос и настойчивостью его языка – и кровавый блеск одержимости в глазах напротив все еще приковывает к себе его внимание.       Этот поцелуй длится, пока он не начинает задыхаться, и Шибусава разрывает его только тогда – хищная улыбка на его лице все та же: мнит себя котом, поймавшим крысу врасплох, когда на деле является только разменной фигурой на вселенской шахматной доске. Он мог бы убить его в этот самый момент, однако пылающая волна способности разбивается о непоколебимый барьер его воли: Шибусава пока нужен, эта пешка – один из краеугольных камней его плана, пока что его нельзя трогать…       Когда добыча столь податлива и мягка, хищник теряет голову – и для того, кто возомнил себя хищником, это правило действует тоже. Именно поэтому он позволяет ему уродовать кожу синяками засосов, сжимать волосы в пальцах, хрипеть на ухо какие-то слова - Фёдор не вслушивается, нет, он ловит взгляд, отмечая, как лихорадочно горят и без того яркие красные глаза. Такая концентрация... требует награды?       ...и он выгибается под чужими руками, губы облизывает быстро, позволяя своему взгляду помутнеть, а дыханию — сбиться. Пусть думает, что он уже сдался, почувствует вкус победы – и по вспыхнувшему огню в глубине взгляда понимает, что его уловка сработала: хватка тонких пальцев на бледных запястьях становится слабее, а затем и вовсе исчезает, однако вместо этого руки Шибусавы проходятся по его спине, а тело оказывается непозволительно близко.       — Я могу сделать это аккуратнее… если ты попросишь, — раздается над ухом Фёдора, обжигая его шепотом и заставив вздрогнуть невольно, пока рубашка тоже оказывается стянутой и отброшенной куда-то на пол. – Полагаю, тебе еще не доводилось быть с мужчиной?       Проницательный сукин сын… Фёдор выдыхает хрипло, чувствуя длинные ногти Шибусавы на выступающих под кожей гребнях позвонков, и усилием воли унимает дрожь, охватившую тело: он видит, как жадно Шибусава впитывает каждое его движение, и пока – пока больше тот ничего не получит…       — Если ты не будешь аккуратен – больно будет не только мне, — слова даются нелегко, но он все же справляется с собственным речевым аппаратом, однако внутри все равно ощутимо холодеет, когда он видит чужую почти безумную улыбку:       — …Разумеется. Тем более, я хочу, чтобы ты хорошо это прочувствовал, — шепот обжигает кожу над болезненно выступающими ключицами, словно бы отпечатывается на коже над ребрами, заставляя дрогнуть, на миг словно бы потеряв маску.       И эта фраза заставляет невольно сжаться даже его, русского демона, однако остается еще надежда на то, что в больной голове Коллекционера сохранилась еще хотя бы капля здравого смысла. А пока он зарывается пальцами в снежно-белые пряди, тянет слегка к себе, ведь жар отдается, казалось бы, сразу по всему телу, добираясь даже до кончиков поджимающихся пальцев, дает чужим ладоням скользнуть вниз по спине на бедра, сжать их неожиданно крепко – а в следующие секунды он и вовсе оказывается практически обнаженным, не считая белья.       Мельком Фёдор думает о том, что теперь уже точно все – все пути к отступлению уже отрезаны, и остается только смириться с происходящим. Однако краем взгляда он цепляет гримасу предвкушения на лице Шибусавы – и это заставляет его похолодеть, а затем снова бросает в жар вместе с ладонью, откровенно устроившейся между его ног и поглаживающей уже плоть сквозь тонкую ткань белья.       Эти его прикосновения заставляют задохнуться, и краем глаза Фёдор видит, как на чужом лице расползается торжествующая улыбка. Его волосы отвлекают от пальцев, от их касаний – словно бы все тело внезапно окутало паутиной, грудь, бедра, плечи – везде расположились тонкие пряди его волос, а паук устроился точно меж его ног, и касания его когтей буквально вытягивают из него хрипловатые тихие стоны.       Ему не удается даже заметить, когда ладонь, скользнувшая по ребрам и выше, к груди, вдруг поднимается вверх, перехватив худые запястья и прижимая их к постели.       — Тише… будь хорошей крыской, — шепчет Шибусава, скользя самыми подушечками пальцев от члена назад, к проходу, и Фёдора могло бы и передернуть, не держи он себя в руках столь блестящим образом. Каждое прикосновение для Тацухико может стать последним – не станет, конечно, но как же сладко было осознавать это, словно иллюзия того, что ситуация все еще в его руках… Достоевский терпеть не мог терять контроль, это словно бы вышибало почву из-под ног, заставляя судорожно искать, за что схватиться.       Однако теперь его пальцы сжимались в воздухе, а почва действительно уходила из-под ног, заставляя потеряться в ощущении самого себя — и в том, что с ним делал проклятый Коллекционер. Кажется, на какое-то время он даже выпал из реальности — если судить по тому, что руки окончательно оказались перехваченными, а ноги – на плечах Шибусавы, окончательно завладевшего ситуацией. Он воркует что-то себе под нос, упиваясь собственным положением, пока Фёдор запрокидывает голову, стараясь расслабиться, и снова чувствует его волосы – тонкой паутиной по губам, в нос забиваются…       А затем он чувствует не только волосы, и дыхание срывается на хрип: это ощущается легче, чем могло бы быть, однако все равно слишком напряженно, заставляя застонать сквозь прикушенную губу. Впрочем, ему стоит взять себя в руки…       Толчки ощущаются достаточно медленными и терпеливыми – где-то на краю сознания Фёдор даже удивляется этому: в конце концов, если Шибусава хотел подмять его под себя, разве стоило делать это так мягко и аккуратно, — однако очередное движение выбивает остатки мыслей из его головы. Остаются только вспышки ощущений.       Жар, которым горит кожа, которому уступил место даже привычный холод, жар, пробравший его до костей и кончиков пальцев.       Пульсирующие движения в теле – мельком удается отметить, что Шибусава, кажется, знает, что делает, прежде чем снова соскользнуть в омут бурлящих в нем ощущений.       Паутина волос – рвется под чужое шипение: кажется, он не слишком удачно прижал ее плечом.       Вскинутые над головой руки, тоже покрытые тонкой волосяной паутиной и под ней сжатые крепкими бледными пальцами, вздрагивающие в такт чужим движениям.       Ладони, которые словно бы везде, не оставляя ни шанса укрыться от их ласк – все чувствительные места, о которых даже не знал он сам, найдены и опробованы под его собственные хриплые стоны.       Совершенно невменяемый шепот на ухо – о пустоте, о хаосе, о бесконечной скуке, что обгладывает его день за днем.       Фёдор ловит каждое слово и цепляется взглядом за его лицо, чтобы не соскользнуть обратно с очередной жаркой волной. Тацухико выглядит совершенно невменяемым, и лихорадочный блеск потемневших красных глаз можно списать как на его возбуждение, так и на безумие. Однако…       Однако с его стороны было крайне беспечно считать, что все, сказанное сейчас, не будет использовано против него.       Достоевский запоминает все. И про скуку, и про всепоглощающую пустоту запоминает, поощряя его очередным жарким стоном, каждое слово буквально выжигая в собственной памяти.       Теперь он будет знать о Тацухико Шибусаве куда больше, чем раньше.