Мирная жизнь.

***

      В Пристани Лотоса звучит самый звонкий в мире смех. Цзян Янли с полуулыбкой-полуслезами счастливыми смотрит на приближающийся корабль, пока Цзысюань зачарованно взирает на нее саму. Чета Цзян стоит с довольными жизнью лицами.       Цзян Чэн глотает, кажется, собственное горло, к которому радость комом подкатывает. И дышит раза в три чаще обычного.       Корабль пристает, и как только борт касается пирса, на доски прыгает человек, все это время едва не валившийся с носа. Еще двух таких прыжков навстречу друг другу хватает, чтобы через секунду на шею Вань Иню кинулись, обнимая крепко, будто с последней встречи не несколько месяцев, а жизнь прошла. Сам Цзян Чэн не уступает — его собственные объятия вжимают в грудь, не больно, но так, что вырвешься только незаурядным усилием.       Вэй Ин пахнет дождем, костром, листвой и землей. Привычный лотосовый аромат выветрился: юноша не был в Юн Мэне давно, а дорога наложила все возможные отпечатки, включая загорелую кожу, заметно погрубевшие руки и чуть более жесткие волосы. Но это Вэй Ин, и глаза и улыбка его горят ранним рассветом (даже ярче, чем до путешествия, с ноткой ревности подмечает Вань Инь).        — А-Чэн, — они условились звать друг друга братьями, и наследник Цзян самым серьезным образом обещал оторвать Вэй Ину ноги, если тот еще раз использует обращение к шиди, — Здесь стало даже красивее…       Конечно. Вань Инь под страхом смерти не признается, кто именно за это ответственен и сколько адептов было задействовано в том, чтобы стало «еще красивее».       Вэй Ин вырос с их последней встречи на несколько сантиметров. Вместо одежды Юн Мэн Цзян на нем теперь простая, красно-серая, в которой мог бы ходить среднего достатка крестьянин: однако на поясе висит Суйбянь, рука брата непроизвольно то и дело его касается, и нетрудно догадаться, что Вэй У Сянь точно не изменил профессии. Колокольчик Юн Мэна он не носит на видном месте с позволения всей семьи: секрет о личности странствующего заклинателя хранит теперь вся Пристань и весь орден Гу Су Лань.       Цзян Чэн не сразу замечает, как чуть поодаль останавливается Лань Ванцзи. Это неудивительно: раньше клановые одежды и лента привлекали всеобщее внимание, и одетого в такой же обыкновенный наряд Ванцзи узнать почти невозможно. У него все еще статная осанка, прекрасная внешность, благородная аура — но былое впечатление от великого Хань Гуан Цзюня уменьшается вполовину. Однако, что важно, его лицо очень сильно изменилось в плане выразительности. Прежняя невозмутимость осталась, но приблизилась уже к безмятежности, а глаза так и сияют золотом при одном взгляде на Вэй Ина, без умолку говорящего, как он сейчас расскажет кучу интересного.       Цзян Чэн усмехается и вежливо кланяется:        — Хань Гуан Цзюн, рад приветствовать вас в Пристани Лотоса.        — Молодой господин Цзян, — Лань Ванцзи отвечает на поклон. Он не кажется таким уж холодным. Неудивительно: вряд ли можно забыть, как Цзян Чэн быстрее материной молнии примчался в Гу Су и готов был умолять, как задумывалось, холодного и невозмутимого нефрита. Они не старались прийти к взаимопониманию, просто нашлось что-то, способное примирить очень ревнивого Лань Ванцзи и крайне заботливого Цзян Вань Иня.       Мадам Юй тем временем одергивает тараторящего приемного сына: семья приготовила чуть более яркий прием, чем стояние на пирсе. Вэй Ин, улыбаясь непринужденно, на ходу вручает ей и отцу купленные в чужих землях подарки. Цзян Чэн бы подумал, что купленные на деньги Хань Гуан Цзюня, но брат слишком гордым выглядит, так что, возможно, его награда за результаты ночной охоты позволяет подобные траты.       Мать явно довольна серебряной заколкой. Сочетание с отцовской нефритовой, уже починенной и носимой каждый день, и фиолетовыми одеждами действительно красивое. Отец получает хорошие книги — с этим наверняка помогал Лань Ванцзи — и выглядит наконец-то приятно удивленным. Цзян Чэн из коридора не видел его лица в момент, когда Цзян Янли рассказала родителям о помолвке брата, но слышал, как Цзян Фэн Мянь поперхнулся чаем. Сам Цзян Чэн, узнав об этом, очень надеялся, что это шутка.       Теперь надеется, что нет.

***

      Ванцзи и Вэй Ина селят в одной комнате. Гостевых в доме много. Просто все не сомневаются, что эти двое уже не стесняются ничего после многих месяцев совместных путешествий. А вот заставлять их ходить друг к другу через весь дом как-то совестно.       Матушка общается с Хань Гуан Цзюнем почти так же, как с Цзян Янли. Тихие, честные, добрые и праведные люди творят с ней чудеса: госпожа Юй с ними тоже спокойна и честна. Цзян Чэн не ревнует — знает уже, что сравнения его с каждым встречным кончились, потому что ревновать перестала мать.       Жизнь в Пристани становится спокойной с примесью радости, звонкости и яркости. Вэй Ин все так же не отлипает от Лань Ванцзи, но находит время на брата и сестру. Цзян Чэн только из вредности говорит, что лучше бы не находил и глаза не мозолил: к счастью, они оба понимают шутку. К еще большему счастью, Вэй Ин окончательно избавился от последствий той техники: общение с безумно любящим Хань Гуан Цзюнем пошло ему на неизмеримую пользу. За это Вань Инь и вся семья Цзян благодарны, так что на вопрос грядущего скрепления их союза ответ даже произносить не надо.       Цзян Янли находит общий язык со всеми. В случае с Хань Гуан Цзюнем, скорее всего, это произошло в первую же секунду знакомства. Она безоговорочно доверяет ему заботу о Вэй Ине, в деталях рассказывает, что тот любит и как прошло его детство, и Ванцзи слушает внимательно, даже внимательнее, чем на занятиях в Гу Су. Цзян Чэн уверен, что где-то в его комнате припрятана тетрадка с записями рассказов Янли.       В общем и целом, грядущее Вань Иня вполне устраивает. Если он чего и боялся, например, что брат зачахнет в Гу Су, или что Ванцзи окажется так себе мужем, или что политическая обстановка затравит все возможности для счастливой супружеской жизни, или еще тысячи причин, по которым этот брак вот никак не может стать удачным — сейчас страхи целеустремленно себя исчерпывают.       Тишь да гладь в доме и в подготовке к скромной юнмэнской свадьбе, кажется, так и перемешивается с воздухом.

***

      Цзян Чэн думал, что принял уже все что угодно. Что все возможные обстоятельства уже сложились как нельзя лучше. Что все наконец-то правильно.       Вэй Ин стоит перед ним в праздничном облачении (он сам выбрал костюм невесты, и даже самый консервативный человек бы признал: это сидит на нем очень неплохо и вполне красиво. По крайней мере, красивее, чем на гораздо более мускулистом Лань Ванцзи) и краснеет, что видно даже под макияжем.       Вань Иня одолевают нехорошие подозрения.        — Ты точно уверен? — спрашивает он с тревогой, натягивается весь и готов при первом же слове рвануть в зал, плюнув на все приличия, и объявить всем, что свадьба отменяется.       Вэй Ин приподнимает брови, глядя на брата, а потом смеется:        — Все не доверяешь Лань Чжаню… Я-то думал, вы поладили.       Они поладили. Они не жгут друг друга глазами, не выставляют претензии на каждом шагу — одного этого хватит наследнику Цзян, чтобы сказать, что у него с кем-то прекрасные отношения.       Дело не в том, что это Лань Ванцзи. Дело в том, что Вэй Ин, еще не достигнув двадцатилетия, выходит замуж за мужчину, и Цзян Чэну уж слишком сложно поверить, что это решение принято без малейших сожалений. Даже шицзе еще дату свадьбы не назначила, а она старше и с Цзысюанем с пеленок знакома.       Вэй Ин понимает. Смотрит с такой мудрой улыбкой, но так легко, что Вань Иню совестно, как много он понимает.        — Ты можешь быть в нас уверен, — Вэй У Сянь даже не пытается сказать, уверен ли он сам — для него эта мысль уже естественна, как дыхание. Но он видит это гложущее брата беспокойство насквозь, и Цзян Чэн только за это немножко благодарен тому короткому страшному времени единения их духовных сил, — Лань Чжань будет хорошим мужем, он весь мир ради меня перевернет, а я — ради него.       Вэй Ин, непоседливый и ни с одним человеком не сидящий подолгу, проводит с невероятно скучным Ванцзи целые дни. И лучше не вспоминать, как на него подействовало единственное оскорбление в адрес любимого человека.       Можно не сомневаться, что его слова — правда из правд.       Цзян Чэн вздыхает. Он не в состоянии даже язвить и подшучивать — так напряженно в груди бьется, и в их общем молчании кажется, что каждый стук по всей комнате слышен.       Вэй Ин смотрит пристально и в этот момент невозможно похож на Янли. Левым боком приходит мысль, что, женись Хань Гуан Цзюнь на ней, спокойнее было бы всем: нормальный брак, никакого Цзысюаня, союз кланов в любом случае, вполне подходящие друг другу люди, все счастливы, все довольны…       Вань Инь едва головой не мотает. Сестра не была бы счастлива. Вэй Ин не был бы счастлив. Так что все их свадьбы с «абсолютно не подходящими» людьми не стоит взвешивать.       Ради избавления от этих мыслей наследник Цзян лично, в паре с госпожой Цзинь (к одобрению матушки, да и в принципе женщина ему уже как родная тетя), украшал Пристань и руководил. Чуть ли не каждый фонарик вешал. Там теперь такое переплетение красного и фиолетового (и это невозможно приятно сочетается), что глаз не оторвать.       Сейчас же Вэй Ин в красных свадебных одеждах, и глаз не оторвать уже от него. И от того, как рядом смотрятся фиолетовые клановые — Цзян Чэна.        — Я не оставляю тебя, — тихо говорит Вэй Ин. И как и сестра, словами пробирается в самую глубь, вытащив на свет то, что Вань Инь не сказать — подумать боялся, — Мы все еще братья, и если тебе нужна будет помощь, мы с Лань Чжанем в любую минуту приедем.       «Да уж, одного тебя, горе луковое, муженек теперь никуда не отпустит,» — от этой мысли непривычно тепло. В кои-то веки действительно есть, на кого положиться в плане защиты этого самого лукового горя.       Цзян Чэн чувствует, как беспокойство отступает. Ему приходится и самому подгонять — нечего на свадьбе фиолетовым мрачным деревом стоять.       Вэй Ин улыбается, а глаза его так и горят от счастья, которое им обоим еще во взгляде сестры увидеть предстоит. Вань Иню этого достаточно, чтобы примириться хоть с чем угодно, вплоть до очередного братового отъезда.       Тем более, слишком много Вэй Ина к Пристани привязывает, чтобы через считанные сезоны он не вернулся погостить.