Он такой же

Вечерний воздух, сухой и тяжёлый, насквозь пропитался целым коктейлем из зловоний разной фактуры: смог от обезвреженных гигантов густыми облаками проносился по разрушенной округе; выворачивающий новеньких кадетов наизнанку запах крови - человеческой и чужеродной; вздёрнутая на воздух пыль была, словно плотной посыпкой от которой было невозможно спрятать глаза и дыхательные пути. Тело в таких условиях становилось безумно падким на слабость, старательно помутнялось сонливостью, но сейчас идти на поводу прихотей организма было в самом ужасном смысле запрещено. Нельзя было даже пытаться задержать дыхание или опустить веки на долю мгновения, чтобы унестись в темноту, вдаль от кровоточащего со всех сторон кошмара. Трост ни разу не делал добровольный шаг из строя, чтобы объявить себя героем-добровольцем, однако внезапное нападение безжалостных гигантов не оставило выбора, вынуждая бороться за выживание. Неведение давило на горло и затягивало вниз по пищеводу все до одной копящиеся в подкорке мозга рациональные мысли. На тяге колотящихся сердец кадетов сто четвёртого отряда можно было бы вечно обеспечивать двигатели машин, если бы те существовали. Ощущение тяжести товарищеского бессознательного тела завязывало плотные узлы в Армине Арлерте, который ни на секунду не оставлял без заботливой хватки. Он чувствовал, как со всех сторон на него и Эрена обращены тяжёлые, как никогда прежде налитые отчаянием, пары глаз. Только что все стали свидетелями не только сумасшедшей, пробирающей до мельчайшей клеточки костей, мясорубки, но и не поддающегося классическому человеческому восприятию явления. Неужели лишённые всякого рассудка и контроля над своими смертоносными инстинктами гиганты склонны не только игнорировать человеческое существо, как своё пропитание, но и совершать нападения на своих же сородичей? Армин хотел ответов, которые терялись в гуще послеполуденной пыли и сомкнутых веках Эрена. Ответов хотел его родной кадетский отряд, но догадки растворялись в воздухе. Наконец, ответов хотели структуры обеспечения безопасности, а уже их намерения были непреклонны перед обсуждениями. Армин не мог добраться до истины, поэтому, вкладывая всю силу в стёртые руки, переплетал свои пальцы с плавящими пальцами Йегера. Так блондин давал себе понять: "Он абсолютно невредим, он такой же...". И в сознании Арлерта понятие "такой же" приобретало сокровенный привкус, не относящийся ни к кому другому. На долгое мгновение Армин запутался в сплетениях своего рассудка, опасаясь, что и вовсе лишился его. Так бы повёл себя любой, ставший очевидцем гибели своего лучшего друга, а затем прижавший его бесчувственное, но кричащее изнутри жизнью тело. Армин сморгнул стрельнувшие из желез блестящие слезинки - не то от счастья, не то от переизбытка размышлениями. Услышав за спиной "какого чёрта...?", прозвучавшее с должной страстью в тоне, блондин отстранил от себя Эрена, всё ещё старательно поддерживая его в сидячем положении, и вновь всмотрелся в юношеские черты лица, в диковинку смягчённые изнеможением. Армин не знает ответа, но не верит, что к этому приложили руку черти. Ни одному окаймлённому позолотой мифу, из тех, которыми раньше зачитывался Арлерт, не было больше места на одной полке с легендой, которая только что обрушилась на Трост. Армин наблюдает, наблюдает и наконец без промаху метит в Эрене ту лиричную отвагу, то героическое рвение, до которого он пытался достучаться ещё совсем детским кулаком в грудь. Это всё ещё его ближайший товарищ, просто в незримой спешке начинает взрослеть и разгораться нешуточным пламенем. Отряд всколыхнулся, когда в пределах участка на огромной высоте стены рядом с ними послышались посторонние шаги, и по манере, в которой небольшие каблуки сапог скреблись об изношенную поверхность стены, можно было сказать о нетерпеливости в нарощенной скорости темпа. Армин окончательно отвлёкся от изучения умиротворенной глади на лице Эрена, когда совсем рядом дежурившая Микаса беззвучно отступила куда-то в сторону, так, что аппарат маневрирования и добротно заточенные лезвия, сталкиваясь, зашумели настороженной мелодией. Блеск в глазах Армина перебился, когда в поле зрения появились во всех традициях вооружённые члены одной из военных структур, наступая с двух сторон и в каком-то подозрительно крупном количестве. Вьющиеся на предплечьях розы выдавали в них представителей Гарнизона, а идущий впереди всех мужчина с тёмной густой бородой казался вышепоставленным лицом. В нём все - в том числе и Арлерт - разглядели наибольшую искру, не то скрытого страха, не то невольной осторожности. Однако, солдатская стойкость, с которой мужчина приблизился к кадетскому отряду, тщательно накрывала собой все второстепенные повадки. Его команда была буквально в нескольких метрах, но было видно, что он не сводил глаз с расположившихся на тверди Армина и Эрена. Смотрел, выискивая затаившуюся опасность, даже не ставя её существование под вопрос. Чего бы им ни было нужно, все в отряде были готовы мирно переговорить, а уж обсудить было, что. Но, с покачивающимися на видавших виды ремнях огнестрельными ружьями и хищно сверкающими клинками в руках, гарнизонские солдаты, противоположно, источали напряжение и заражали тревогой. Те из кадетов, что стояли на ногах, единогласно решили скучковаться поближе друг к другу - в частности к всё ещё бессознательному Йегеру - поскольку могли только догадываться о намерениях этого множества вооружённых солдат. Армин крупно сглотнул, когда в ошарашивающем унисоне с десяток только видимых глазом ружей сделали свистящий и щёлкающий полукруг в руках солдат и организованно показали дулом на его кадетский отряд. Все эти и дальнейшие действия происходили в настолько безумном темпе, что конечности ожестянели, инстинкты забили красным сигналом о необходимости скрываться, а шумящая после опустошающей битвы голова уже не подавала надежды на полноценную кооперацию со складывающимися обстоятельствами. Захотелось врасти в непроницаемую хотя бы для этих пуль и клинков стену, захотелось, чтобы это оказалось туманящим миражом, который можно сморгнуть вместе с теми слезами. Армин моргнул, но видение даже не шелохнулось, но по-прежнему уставившись на него гнездом из буквально стреляющих на поражение глаз. -Стойте на месте! - густобородый мужчина вытянул руку с приказывающе торчащим указательным пальцем, и солдаты заметно напряглись вслед за его выкриком, прищуривая глаза на прицеле или вживая рукояти в ладони. - Мы откроем огонь, если вы хотя бы шелохнётесь! -Микаса, погоди! - Армин обернулся на, очевидно, проигнорировавшую только что прозвучавшую команду брюнетку, которая всё же сделала лишний шаг вперёд. Услышав одёргивающий восклик Арлерта, она продемонстрировала ему свои налитые каким-то неведомым инстинктом глаза, опасно чернеющие, и как будто спросила о дальнейшем плане действий. Армин же вновь сконцентрировался на неизвестном гарнизонском командующем, стараясь ни чьим из кадетов поведением не создавать провокацию: "Почему вы направили на нас оружие, сэр? Сэр, мы не сдвинемся, пожалуйста, прикажите вашим солдатам опустить оружие!" -Так я и приказал, щенок! Так и поверил! - гарнизонец, очевидно, нервничал, демонстрируя сотрясающийся голос, а его отряд неизменно стоял на своих позициях. - Какая разница, что вы говорите, если даже не известно, что вы за существа! Армин, и весь отряд вместе с ним, услышал, как от надежды на прояснение посыпались стеклянные лепестки. Как можно было расценить такое заявление, что можно было сказать в ответ, когда на язык прилипла наковальня? "Что за существа?..." - каждый из заложников повторил про себя, обзывая этот вопрос не то нелепицей, не то нонсенсом. -О чём вы говорите? Мы - люди, сэр, - вразумляюще кричал в ответ Арлерт. -И тот, что рядом с тобой, тоже? - кадеты, как один, обратили внимание на вяло уткнувшегося в плечо Армина брюнета, а Армин выдохнул, догадываясь о факте свидетельства гарнизоном нападения Эрена-титана на других. - Мы видели, как он вылез из затылка того громилы, не пытайтесь нам врать. И вам было приказано не шевелиться! Отвратительная по причине своей неразборчивости дискуссия растянулась так сильно, что уже, кажется, покрыла тёмной плёнкой нетерпения всех присутствующих, и Арлерт в качестве отрезвляющего жеста пару раз моргнул, уставившись на грязный камень под ногами. Нет ничего позорного в том, что из груды взрослых людей вокруг себя он будет первым, кто начнёт рационально размышлять и выведет свою жизнь и жизни своих сослуживцев из мерзкой опасности. Для прибывшего отряда Гарнизона нельзя взять из воздуха хотя бы одну крохотную причину, чтобы без суда и следствия предать расстрелу целый кадетский отряд - это ни за что не останется без внимания уполномоченных лиц, стоящих ещё выше подобных ему командиров. Армин оглянул свою команду, распространившуюся по "разрешённому" клочку территории, и в ту же минуту размял себя мыслью, которую тут же поспешил озвучить: -Поднимите руки, - он разгорячённо бежал эстафету лазурными глазами от одного растерянного взгляда к другому, убеждаясь, что каждый из его товарищей его услышал, - Ребята, покажите им, что мы не будем нападать - поднимите руки. Они не убьют нас, но нам нужно знать, чего они от нас хотят. Ну же! По спине Жана прошёлся лёгкий мурашистый холодок, когда строго затвердевшие зрачки Армина остановились на нём, и импульс послушания не заставил долго ждать - клинки с оглушающим звоном выскользнули из ладоней, а руки миротворчески устремились вверх, смерившись с уровнем лица. По цепной реакции кадетский отряд последовал примеру Кирштайна, возложив неописуемой грудой свою надежду на раскомандовавшегося блондина, что отдалось лёгким успокоением в груди последнего, которое, в общем-то, мало помогло скооперироваться с угрозами от Гарнизона. Ни один из них не принял свои действия с гордостью, ведь не думали, что им придётся складывать оружие и чуть ли не опускаться на колени перед подобными им защитниками единственных безопасных земель. В мгновение весь сто четвёртый отряд продемонстрировал своё послушание, даже неукротимая Микаса, всё же сохранившая побольше напряжения в ногах, чтобы немедля оттолкнуться и защитить драгоценного Йегера. Армин в упор не видит хоть одну нить причинно-следственной связи здесь и Эрена не может отпустить, но умоляюще смотрит в глаза командиру напротив, всё также читая в его взгляде размешанную с грязью тревогу. Арлерт даже не сомневается в том, что гарнизонец далеко в человеческом своём подсознании чувствует себя таким же загнанным в тупик. Он уже видел эту помесь в глазах солдат, но так они смотрели на общих смертельно опасных врагов. Никак не на кучку детей, отправленных на помощь в бою, таких же, какими когда-то были и эти гарнизонцы. -Мы сдаёмся, сэр, - Армин качнул головой, беспрерывно вперившись взглядом в командира, - Мы не будем нападать, скажите о ваших полномочиях. Вместо запрошенного ответа снова послышался стук сапожной подошвы, и застывший на месте отряд начал провожать глазами густобородого командующего, который вышел из общего строя с несколькими солдатами в качестве подкрепления за спиной. Сомкнутые с двух сторон позиции не просто не отвели дула ружей от кадетов - они лишь с большей силой прижали к себе огнестрельные, стоило только их командиру тронуться с места. Никто не поверил и не подумает поверить их словам, уши словно были тщательно набиты вишнёвыми зёрнами. Главный гарнизонец был в слепой, но единственной уверенности, что его солдаты в критическом исходе "позаботятся" о детворе, рассыпанной вокруг Армина и Эрена, а сам безустанно пялился на этих двух не отлипающих друг от друга мальчишек. Армин продрогнул и по-мертвецки затаил дыхание, когда уже совсем в упор приблизившиеся солдаты направили оружие прямиком ему в лицо, так, что даже классический образ промелькнувшей перед глазами жизни (которую он ещё даже не начал жить) побоялся возникнуть в, казалось бы, самой подходящей для того ситуации. Но глава гарнизонского отряда уже однажды отставил команду "стрелять", значит, возможно, требуется продолжать переговоры. На лбу командующего сошёлся ряд из морщин, и вылезший на нервной почве пот блеснул на солнечном свете, сам же он как будто не представлял, какие переговоры можно вести с такого рода "явлениями" в лице перепуганной молодёжи. Голубизна в глазах Армина сжалась в гладкую недоверчивую серость, ведь ни в визуальной колкости и неоднозначности образа командующего, ни в его "зеркалах души" не читалась надёжность, за которую можно зацепиться. Быть загнанным в угол во время битвы с гигантами не гигантом - сумасшедшая мысль, а её воплощённая в реальность сестра - да что за сказка от чёрта вообще? Не прибавилось спокойствия и когда бдящий в окружении кадетский отряд поспешно и с предельной дотошностью, в обезвреживающих целях повязало возникшее из ниоткуда подкрепление из гарнизонцев, за которым Армину было просто невозможно уследить - помутнения сознания после прошедшего боя и так говорили и решали за него. Блондинистый мальчишка пропускал тяжёлый воздух по утомлённым лёгким и шквал разношёрстных возмущений сквозь ушные каналы, которые уже начинали капризничать, но были обязаны держаться востро. Конни что-то кричал о том, как "они не могут оставить Эрена и Армина здесь, отпустите немедленно", и Арлерт на долю секунды с отрывистым вдохом задержал дыхание полностью - он тоже сейчас не представляет, как останется один на один с вооружённым отрядом гарнизонцев и Эреном в отключке на руках. Мечущуюся Микасу были обязаны придерживать полных три человека, поскольку из всего отряда она была в первом ряду из тех, кто готов выцарапать письмена всех известных ей проклятий на телах этих вонючих и никем не званных солдат. Но к чёрту всё - каждый из подчинённых густобородого командира держал свою позицию, словно каждая звезда за далёкими небесными горизонтами всколыхнёт на погибель маленьких людишек, стоит нерадивому солдату двинуть ступнёй. А сам командующий хранил изнемождающее молчание до тех пор, пока все, кроме остатка, кадеты не были перенаправлены к деревянным лифтам, где уже осведомлённый гарнизонец хорошенько припудрит детям мозги. Когда в диаметре оставшегося гарнизонского отряда и брошенных мальчишек повисла относительная тишина, в которой Армин боялся разоблачить своё колочущееся сердце, рослый командир откровенно свирепо вперился ястребиным взглядом в блондина. -Мы немедленно забираем Эрена Йегера под арест, - гарнизонщик обеими руками выбивал из себя командный тон, но природный тембр голоса под воздействием нервного напряжения упрямо и нелепо сбивался на октаву выше. Впрочем, забавнее или непринуждённее это ситуацию не делало. -Чт-то? Сэр, под арест? Подождите, за что? - чувствуя, как из-под отогретого бока ускальзывает тело брюнета, Армин вдруг обретает второе дыхание и встревает в развивающийся процесс со всевозможными вопросами. - Пожалуйста, отпустите Эрена, он не сделал ничего незаконного! -Не скули о том, в чём ничего не понимаешь, парень! Этот мутант опасен для человеческого рода, поэтому он подлежит, в первую очередь, изоляции, а в дальнейшем...- мужчина беспардонно прервал свой отчаянный полёт мысли и отвернулся в сторону активно повязываемого по рукам и ногам мальчишку-брюнета. - Нет, он хранит знания, обладающие наиценнейшим весом для государства и для человечества в целом, поэтому для начала мы вытолкаем из этого сопляка всё, что он знает. А когда он передаст нам всю необходимую информацию, мы сделаем всё возможное, чтобы он больше никогда не встрял угрозой для нашего рода! -Здесь какая-то ошибка! - Армин уже и сам преисполняется неописуемым ужасом от собственного порыва противостояния, но ладонь, как это обычно бывает, не накрывает рот с распустившимся языком. - Ваши солдаты должны были видеть, что титан, в котором находился Эрен, отбивал нападение гигантов, а не соучаствовал им. Эрен не одержим истреблением человечества и у него нет тайн от государства. Вы не понимаете, он - не неразумный гигант! -Слушай сюда, спиногрыз, - не прикладывая очевидных усилий, командир отправляет Армина в краткосрочный полёт, резко дёргая за края его армейской куртки и смеряя его дёрганый взгляд со своим, лишённым вразумляющей человечности, - Если ты готов идти против приказа главнокомандующего Дота Пиксиса, то прямо сейчас отправишься вместе с этим паршивцем догнивать в мучениях. Кто ты сам в этом спектакле? Нам будет несложно выяснить - с остальными мы тебя всё равно уже не отпустим, ты неплохо так погрел уши. -Сэр! - только и успел выкрикнуть блондин, перед тем как из пропитанных самыми худшими страхами зрачков "посыпались звёзды бессознания", и уже болтающееся, словно набитое ватными шариками, тело мальчишки потянулось к непробиваемому камню стены, беспомощно ударяясь головой. Как только командир Китс Верман подаёт отработанный в среде солдат жест, приказывающий смещаться со своих позиций, гарнизонский отряд из двух сгруппированных позиций срастается в единый строй, в котором на неизвестное отныне время и с неизвестной судьбой теряются и два бессознательных юношеских тела. _______________________________________ Кажется, совсем вдалеке проносится изувеченный и, тем самым, ещё более омерзительный звук, сравнимый с металлическим скрипом. Он убегает так далеко, что становится совершенно неуловимым и исчезает, словно бы его и не было. На смену ему через какое-то время приходит череда глухих ударов, не то волей чуда ещё бьющегося сердца, не то ударных инструментов местного оркестра. В беспамятстве так легко обмануть самого себя. А когда сквозь неконтролируемо дрожащие ресницы просачиваются первые тусклые очертания, Армин чувствует, как в венах нарастает уровень адреналина. Импульсом в голову выстреливают воспоминания, от которых по доброте душевной хочется отбиваться со всей силы, но пока контроль над телом получен неполноценно, и Арлерту лишь остаётся морщить переносицу. Где бы он ни находился, холоднее стало раза в два, и всё его молодое тело почувствовало это во вседозволенных прелестях. Сворачиваясь плотнее и, очевидно, утягивая ногами за собой неопределённый мелкий сор, Армин начинает обретать более сконцентрированный слух, а вместе с тем и пытается побороть первые выстрелы головной боли от произошедшего Стенам известно когда удара об землю. Уже пришедший в себя в достаточной степени, юноша понимает, что времени на растянутое оклематься у него может и не быть, а ещё необходимо выяснить, куда эти грязные гарнизонцы унесли Эрена. В самое подходящее время напрягая слух, он тут же различает с недавнего времени знакомый тон того беспощадного командира и выплюнутое "...когда Трост разносил, лучше соображал", контекст которого Армин пока не смог обозначить. В следующее мгновение в его потерянных зрачках отражается факел с навязчиво потрескивающим неприметным огоньком и широкая спина очень уж крупного мужчины. Следовало ему слегка отметнуться, чтобы поправить покрытый не то ржавчиной, не то грязью железный прут в руках, и Армин шире распахивает глаза, различая насильно, скорее всего, открытую глубь малахитовых глаз Эрена. Запястья опутали цепкие металлические омуты на цепях, сковывающие к самым предсказуемым движениям пленника, находящегося буквально в подвешенном состоянии. Его челюсти были свирепо сомкнуты, грудная клетка могла бы, наверное, оторвать пару пуговиц на рубашке старательностью своих вздыманий. Армин привык видеть Йегера таким, находящимся в мнимом противостоянии со всем, чему, как он считал, должен быть положен конец, что казалось ему несправедливым. Эрен очень сильный, и за такого хочется держаться, у такого хочется идти на поводу. И даже если сейчас он по собственной вине привёл себя и Армина в этот глухой карцер, Армин признаёт, что готов отвоевать их справедливость обратно, лишь бы разобраться во всём вместе. Брюнет увивается от замашистых ударов, которые намечает носитель нашивки с колкими розами, не стесняется иногда давать волю выкрикам, и Арлерт не приложит в уме, как умудрился не вернуться в сознание при таком шуме, создаваемом голосами двух человек. Его тонкие руки, уже до боли обмотанные вместе верёвкой, ведут по морозному полу, и блондин даже позволяет себе приподняться на локте, хотя даже думать не думал, что будет делать сразу после этого. Ведь всеми силами пытается заставить себя не дышать, потому что, видит Бог, даже не приложит, какого черта они творят (или будут творить) с Эреном и с ним. И тогда отходящий от удара Эрен отвлекается на замеченные поползновения в тусклом освещении карцера. Всё сейчас казалось мальчику отвратительно безбожным, но стоило Йегеру пересечься с товарищем взглядами, и он поблагодарил неведомую даже самому себе высшую силу. Ведь Армин уцелел, что бы там с ним ни стряслось. К сожалению, на лёгкое хрипение за своей спиной, которое было, однако же, сложно не заметить, поспешил отреагировать и распалённый духом палача, невиданным доселе мальчиками, гарнизонский командир. Поправив в покрытой грубыми венами руке металлический прут, он глумливо издохнул и поднёс его к линии подбородка брюнета с такой внезапной силой, что Эрен невольно стиснул челюсти, при этом глухо завывая от давления. -Вот видишь, и твой верный защитник оклемался, - даже не оборачиваясь, указывает Верман, напихивая эти слова, как вату, в трясущегося от злости Йегера. - До последнего не поддавался и тебя не отдавал, такой же умалишённый, как и ты, - после этого бородатое лицо слегка изменилось, демонстрируя впитывающиеся в голову догадки. - Может быть, и знает не меньше тебя, чудище. Дот Пиксис распорядится, чтобы тебе оторвали каждую конечность, прежде чем ты снова сможешь обречь наш род на погибель, так что, если говорить не начнёшь ты - это будет делать он. Теперь уже Верман отпустил глазами целую канонаду в беспомощно развалившегося в полумраке Армина, и последнему показалось, что сама смерть порывисто пронеслась в них. Эрен оттолкнул от себя объявление о своей скорой смерти, словно и без того неприметную родственницу, больше занятый тем, как обращался к Армину этот гарнизонишка. Как мог он измарать своим грязным "умалишённый" мальчика с такой целомудренной, очищенной от сумасшествия душой - его надёжного товарища? Что может знать этот подлец, не то слишком наивный, не то сам медленно выходящий из ума от тягостной борьбы за выживание? Командир Верман отсыпает завершающую оплеуху подвешенному кадету, очень похожую, скорее, на жест от крайне разочарованного отца (только души в удар было вложено больше), подсматривается к ненависти в глазах юноши, которую, кажется, не выбьешь ни одной крепкой затрещиной. -Солда-ат, - с самой едкой иронией протягивает Верман. - Научили стоически держаться, сделали тебя сильнее, чтобы потом ты зазря отдал сердце родной земле и стал чёртовым чудовищем. Кровавый позор, - вены мужчины налились адреналином, который он попытался сглотнуть. - Но мы-то сейчас узнаем, чья ты тварь. Не сходилось всё натянутое на ситуацию благородие с грязнейшим потоком оскорблений, который исходил от командира. Армин с чувством закусывает внутреннюю сторону щеки, потому что боится, защищаясь, сорвать с языка что-то лишнее и изрядно провоцирующее. По телу разлилась тягучая вязь, сравнимая с плавленным свинцом, препятствующая Арлерту в самозащите, а Верман в считанные секунды подкрался к нему, замахиваясь извилистым прутом. Эрен даже не успевает вспыхнуть, не вмещает своё истошное "Не смейте!" в долю секунды, когда металл, присвистнув, выметнулся из рук командира, сталкиваясь с рёберным рядом костей мальчишки-блондина. По стенам проскальзывает грубое, казалось бы, несвойственное Армину, хрипение вперемешку с жалобным мычанием, а сам он валится туловищем вперёд, сворачиваясь в защитном жесте. Арлерт, не спрашивая, проваливается от собственной слабости, от безвольности, которая не позволяет ему вспыхнуть, как пару часов назад, на той стене. Перед ним снова две пары глаз, что с непоколебимым любопытством захватывают авантюры и силу прогрессивной мысли из его собственных. Армин для его лучших друзей - их надёжный грунт, в котором они готовы быть погребены живыми или мёртвыми, потому что лишь в нём они почувствуют себя в безопасности. Стоит только подумать, и лоб покрывается испариной, и в этой испарине - и признательность, и весь вес ответственности, но Армин ни на что её не променяет. Командир запросто мог бы сломать ему пару рёбер, вот так издеваясь, но в Армине, совсем того не осознающем, прорастает плотная материя, неведомая и до того чудесная, что слова, вдохновлённые духом противостояния, рождаются в горле и тут же желают свободы. -Что Вы...Командир, - напрягая речевые органы до того, что глаза щурились, а челюсти изнывали, Арлерт выводил почти разборчивые слова, - Что вы узнаете, если просто убьёте нас здесь? -Конечно, ничего, - отрезал Верман, стягивая с бёдер жесткий кожаный ремень с тяжёлой пряжкой и притягивая к своим ногам мальчишку за ухваченную пшеничную прядь. - Поэтому я выжму из вас всё, что необходимо, прежде чем убью. Всё, что входит в приказ. Поднимать вопрос о подлинности приказа, на который продолжал ссылаться мужчина, Армину становилось элементарно невмоготу. Руки Вермана слишком сильные, каждое его движение проникнуто небрежной грубостью, а Арлерт слишком боится быстрой смерти. Сейчас блондин с непроизвольно болезненным видом положил тонкопалую ладонь на травмированный участок тела, словно в пальцах была неизвестная восстанавливающая сила. Совсем невдалеке, оставленный самым труднодоступным и отчаянным мыслям, Эрен пытался воспользоваться своими конечностями, хотя бы, как опорой, что даст ему хорошенько оттолкнуться и постараться расшатать до омерзительного ощущения грязные кандалы. Йегер вытягивался на всю длину собственного тела, когда видел, как сдёрнутый ремень уродливо извивающейся змеёй осел вокруг светлой шеи Армина, и голубая радужка затянулась смогом, через который уже не видела, как остаться в живых, что ещё предпринять. -Что вы делаете с ним? Уберите ремень, сейчас же! - энергетическая пилюля заставила кровь брюнета циркулировать быстрее, и он уже полностью наплевал на изнывающие от каждого вздоха лёгкие, едва не бросаясь на густобородого нецензурщиной. - Отойдите от него, чёрт подери! -Можешь заткнуться, мы срежем тебе голову в первую очередь, и смотреть на его кости тебе не доведётся, - кидал через плечо Верман, моментально и уже надолго переключаясь на вжавшегося в холодный камень Арлерта. Прошло некоторое время, в котором командир, подобно археологу, проводил зрачками, словно кистями, по взгляду мальчишки, наивно надеясь очистить от испуга мнимый "дьявольский зачаток", сподвигший двух кадетов оказаться на стороне таких низших существ, как гиганты. Он чуть усилил натяжение на горловой полосе Армина, но последним это ощутилось в разы ярче, и надежда на "вспугнёт, но не станет действовать всерьёз" обернулась ребяческой нелепицей. После этого он с готовностью на покорение не только двух особо опасных детей, но и всего мира, произнёс: -Ты, кадет, в Бога веришь? Знаешь же, что предательство своего короля, дома и своей семьи - самый большой грех. Грех и преступление. Армин утыкался руками и гиперактивно скачущим взглядом в разные участки командира, через каждую минуту ставя под вопрос безопасность очередного положения. Мальчика выворачивало духом наружу от выжидающего Вермана, который не мог не выглядеть господствующе с мальчишкой прямо у его ног, и словесный ответ оттого становился ещё большим морским узлом в перетянутом горле. Неужели высшая форма священной сущности не услышала ни одной, вымокшей в горестных, предсмертных слезах сотен бойцов, молитвы, но без какого-либо предупреждения оказалась прижатой вплотную к малолетнему мальчишке-кадету, который тысячу раз был склонен отдать жизнь за всё, о чём бросал пустые слова мужчина перед ним. -Вы не понимаете, - горло стянуло пугающим вакуумом, но Армин ещё был способен отвечать, - Наши семьи, дома и наш король каждую минуту находятся в опасности. И пока Вы, человек, пишите нам смертный приговор своими руками, ваши люди толпами умирают от настоящих чудищ. Да вы, - густые линии бровей горько сошлись у переносицы, - Вы сами не хуже гигантов, если не оставляете им даже крошечного шанса на выживание и союзников. -Выживание с союзниками-мутантами, так что ли?! - вздрогнув, Армин сильно выгнулся в спине от того, как жилистый кулак сжал кожаную петлю, кажется, уже до предела, а голос Вермана повысил громкость. - Сопляк, мы носим эти розы на груди, чтобы сохранять мир среди людей, и я не допущу, чтобы ваши проделки погубили нас! Это было бесполезно. Слова убеждения он поворачивает на сто восемьдесят градусов, и они становятся инфантильной провокацией. До ушей Эрена доносится перемешивающийся с удавлением звук кашля, часть воздуха от которого Арлерт вынужденно пропускает сквозь нос, и это заставляет каждое нервное окончание в его теле трещать, словно пламенные ленты древесину. -Что вы пытаетесь получить от него? - полукрича допытывался Йегер, - Хотите - мучайте меня, но его оставьте в покое! Он здесь вообще ни при чём! -Он держался за тебя, как за последний кусок хлеба, пацан. Мы более, чем уверены, что он знает, кто ты такой на самом деле, и не хочет сдавать, потому что у вас какие-то тёмные планы. Отлично, самый тёмный и коварный план на жизнь двух детей - постараться выжить. Чистой воды ирония, но от неё даже не смешно. Да и лёгкие уже ни за что не дадут и капельки воздуха, чтобы выдавить из себя усмешку. Армин принуждённо убирает руку с ноющего ребра и впивается сначала в толстое запястье, а потом, до упора пальцами - в облегающий шею ремень, безуспешно пытаясь ногтями подцепить за край, но последний был словно приварен. Блондин на свой страх и риск издаёт полный мольбы писклявый звук, задуманный самим мальчиком, как слово - может даже, не одно - и вновь осмеливается посмотреть в глаза своему мнимому палачу. В них по-прежнему нет ничего, кроме одурманенности от полученной Бог весть каким путём власти, но даже через неё Верман отслеживает желание мальчишки в его руках говорить. И когда костлявая ладошка кадета уже без доли стеснения пару раз хлопает по проклятой "упряжке", густобородый командир распускает кожаную петлю, наблюдая, как Армин заливается чудовищным кашлем, может поспорить, что сейчас вывернется от такого наизнанку. Кадет оставался на коленях только благодаря преданно вплетённых в волосы на верхушке белокурой головы пальцах, а так бы уже давно распластался по чумазому камню. -Говори, откуда вы притащились и что собирались устроить в Тросте? - встряхнув Армина до той степени, что он отрывисто взвыл, гарнизонец начал напирать. - Можешь не скрывать, потому что на родину вы больше не вернётесь. -Шиг-ганш.., - ответ Арлерта сорвался на ещё несколько секунд судорожного кашля, и только потом он продолжил, - Шиганшина, стена Мария. Мы выросли в стенах и мы сражаемся за них, с-сэр!...И Эрен, он не угроза, он делал всё возможное, чтобы прочистить нашим солдатам путь. -Наши земли никогда бы не позволили спокойно спать таким, как чёртовы мутанты, вроде твоего дружка, - Верман хищно оспорял, ни капли не прогибаясь под попытки Армина прояснить ситуацию. - Это всё лживая грязь, и вы за это поплатитесь. -Вы, - вдруг в голову колотым импульсом просочилась мысль, и Армин ещё успеет пожалеть, что не смог её удержать. - Не можете так судить людей...Вы не знаете. Очевидно, Армин не закончил до конца, пользуясь предоставленной возможностью хоть что-нибудь сказать, но, что бы там ни осело тогда на его языке - всё это он уже не успел бы вывести из себя, потому что гарнизонец вновь стискивает горло, как шерстяной свёрток лентой. Притом вкладывает в жилистый кулак столько усердия и гнева, сколько и не думал, что позволит потратить на удушье хрупкого мальчишки на допросе, на которого, если посудить с первого взгляда, и надавить страшно. Меньше Вермана, возможно, раза в два, ещё совсем бесформенный, напоминает подростка, как и должно быть. А ещё на светлой коже щёк начали проступать неестественно рождённые пятна, пока вся округлая форма лица не забагровела, а на шее вспухла парочка заметных венок. Эрену наблюдать воочию душераздирающие попытки своего лучшего друга не протянуть руку праотцам становилось доверху невыносимо, он был готов без изложения тайны всем этим гарнизонским ублюдкам обратиться в форму той уродливой и несуразной громилы, только чтобы перегрызть горло каждому из тех, кто приложил руку к его с Армином аресту. Скобы терпения в грудной клетке выгибались сами по себе, и Йегер пропускал через кровеносную систему каждый импульс, который выходил наружу вместе с очередным "Прекратите издеваться над ним!", конечно же, безо всякой отдачи. Громоздкая ладонь потянула чуть вперёд подвисшего на привязи Арлерта, и последний буквально заскулил от жгучей боли вокруг шеи. -Мы можем быть одними из единственных, кто сможет докопаться до истины и спасти остатки человечества, - в Вермане взыграл голос, кажется, такой лишний в данном контексте, но частично отвечавший за совершенно безумные слова и действия в этом морозном карцере. Неужели, предполагают мальчишки, командиром гарнизонского отряда в такой острозначимый момент для всего рода человечьего, манипулирует расчётливое желание войти в историю? К горлу накатывает склизкий слой, и Армин полностью лишается способности управлять своими дыханием и речью, хоть и хочется до невозможности сказать что-то ещё, если смерть вот-вот оставит это детское тело без лица и имени. Было столько трогательного в непроизвольно налившихся слезами глазах, которые блондин уже не мог удерживать открытыми - так скоропостижно готовился принять свою участь, бросаясь сугубо признательным взглядом в теряющего прямо здесь и сейчас рассудок Эрена. Загадочно и всё-таки ещё не до конца определённо, Йегер спасся, но Армин всё ещё уверен, что умереть должен был он сам и, скорее всего, этого гнетущего кошмара сейчас удалось бы избежать. Если и найдётся закуток, в котором блондину позволят дольше вечности покрывать швами свои смердящие грехами прорехи, то он потратит большую часть этой вечности на искупление вины перед своими друзьями, в том числе и перед Эреном. В предсмертном вакууме мальчишка практически перестаёт сопротивляться (а Эрена наоборот напустить столько шума, что даже через этот вакуум было слышно), руки его, видимо теряющие какое-либо напряжение, обессиленно опустились сначала до грудной клетки, а потом и вовсе соскользнули, опускаясь безинициативно висеть по швам. Как раз в тот подобранный момент Верман вдруг уловил невесомую дымку подступавшего к кадету вечного сна. Он и без того вычитывал в бледнеющей, некогда мягкой, словно переплетение свежих ромашек, радужке голубых глаз, что он принимает свою погибель без малейшего понятия, чем её заслужил. Кинематографично растянутый на медленно сменяющиеся кадры момент, когда жесткая кожа ремня юрко проходит между пальцев мужчины и уже совсем выходит из под его контроля, Армину удаётся осмыслить в полной мере, только когда затылок сталкивается с толстым слоем камня на полу, ведь тело становится таким неподатливым, к головному мозгу вместо хотя бы малейшего импульса о поддержании равновесия приходит лишь отголосок нарастающей головной боли, от которой после падения уже точно не избавиться. Ощущения подсказывают, что всё тело пульсирует, и пульсация эта раздаётся в каждом нервном окончании. Как бы ни был сейчас Армин проникнут содействием Эрена, когда вибрации от его голоса оказывают дополнительное давление и ещё больше ограничивают способность размышлять, блондину хочется любыми средствами подавить весь этот шум вокруг. А когда предплечья начало прожигать орлиной хваткой, разумом овладела такая безнадёга, с которой Армин не мог справиться и не знал, что с ней делать. -Ты не можешь просто сломаться, э? - для гарнизонского командира этого всего, пребывающего в бешеном ритме, становится слишком много, но он должен быть тем, кто вытянет из начатого им же, словно кролика из магической шляпы, тот или другой исход. - Даже когда я почти прикончил тебя? Вы оба развлекаете, но не понимаете, что натворили. И ты должен понимать, что, как позорники, вы должны умирать с соответствующим чувством - позора. Верман останавливается на половине своих злоключений, на которые, наверное, совсем не было времени, если лопнуть наконец этот вакуум столь интимной встречи в карцере, сводило с ума в том числе и элементарное незнание времени. Невольно отделиться от такого огромного мира вокруг четырьмя, не пропускающими и луча солнца внутрь, стенами карцера, пусть даже на период в десять-пятнадцать минут - испытание это было в тысячи раз невыносимее всех ожиданий. Эрену остаётся наблюдать, как несколько неприятных морщин на лбу, происхождение которых было неоднозначным, податливо сдвинулись линиями густых бровей в непомерном смущении, а потом выражение лица заиграло жгуче-алой краской, вырисовывающей узор осенения. И вот уже Арлерта подхватывают за тонкое бедро, удобно выставляя его, как ни крути, всё ещё детское тело по подобию позы настороженной сучки. Командир предельно внимательно обводит по периметру сдавленного в его ладонях мальчишку, замечая, что его трясет, словно в лихорадочном припадке. Он уже, кажется, сделал достаточно в масштабе своей вседозволенности - если бы хотел, то давно бы уже прикончил. Эрен разгорается от своевременно подступившего чувства, что треклятый гарнизонец уже даже не пытается скрывать отсебятину в такой серьёзной ситуации, ведь люди всё ещё продолжают гибнуть где-то там, где вместо ничтожного факела светит переливчатое солнце, ведь наводнившие мирные поселения чудовища не были синтетической галлюцинацией, от которой проснулись кадеты в этом карцере. А Армин просто не может никак смириться с тем, что измазывается прямо сейчас лицом и честью в грязи, оставляя вот так за спиной всех немногих, кто был ему дорог. И именно сейчас, когда Армин больше всего хотел бы идти вперёд, помогать Эрену с его новоявленными фантастическими способностями и, наконец, спасать друзей, он - тот, до кого ни одной живой душе нет дела, когда с его содрогающихся и - о, счастье - поддающихся бёдер в нетерпении стягивают белую ткань штанов. Арлерта, возможно, пронизывают в одночасье ничуть не меньше, чем Эрена, сотни эмоциональных импульсов, от которых он бы сейчас поднял животный вопль и, наверное, убил бы мерзавца Вермана, метко ударив, как-никак, тренированной ногой в висок. Наверное. Но Армин не дышит. Или боится, что точно перестанет, если ещё хоть раз попытается отбиться. А командир уже настолько близко, что каждая фибра вспыхивает жаром, в котором блондин сгорает от стыда. И сколько бы мальчишка ни силил себя плеваться аргументами в бездну ещё один из миллионов раз, когда он ощутил перетягивающий до дробления зубов всё в диаметре костей таза и бёдер манёвр, из горла самым отчаянным и жалостливым порывом вырывается полосующий душу на куски рёв. А когда бедняжка срывает голосовые связки, отрывисто гундит, и его тяжкое кряхтение перемежается с преисполненными дискомфортом звуками Вермана, воздух сотрясается токсичной тишиной. Её хватило всего на абстрактную долю минуты, но именно в ней Армин сознательно потерял контакт с окружением. Искру справедливости затушили прыснувшие из уголков глаз слёзы, а ошмётки от сожжённого доверия к окружающим, да и, в конце концов, от личной невинности вспорхнули и смешались с пылью. Гарнизонец опалял сбивающимся дыханием макушку Армина, и последний от заданного ритма страшился потерять сознание - гарнизонец не пожалел использовать все силы в наловчённых бёдрах, чтобы нарастить такую частоту, за которой невозможно успеть и привыкнуть, особенно для крошечного в сравнении с ним самим кадетишки, очевидно, не готовым к такого рода испытаниям. Рефлексы настойчиво надоумевали Арлерта пытаться растянуть мозолящую кожу верёвку на руках, которые изо всех сил, по подчинению тех же рефлексов, тянулись к истерзывающимся бёдрам. Но проклятые узлы словно были скреплены сварочным аппаратом, поэтому, послушно поддаваясь сумасшедшим фрикциям, Армин лишь стукался бледными от напряжения костяшками мизинцев о камень. Мальчику остаётся лишь безнадёжно болтнуть в воздухе ни к чему не годными ногами, и уже в следующий момент его бесцеремонным жестом вдавливают в стену, а по правую сторону от изнывающего болью тела чувствуется присутствие не находящего себе место брюнета, что только был рад сейчас дотянуться обеими руками до своего горячо любимого друга. Он не должен сейчас заливаться слезами, он не должен сдерживать проходящую по телу агонию, чтобы не потерять прямо на месте сознание. И всё-таки, в противовес всем "не должен", мальчишка начинает незаметно покрываться совсем невидным глазу щетинистым слоем, обороняющим его от неминуемой личностной смерти. Безоговорочно, безусловно - этого было недостаточно, не то что для принятия, как должного, измывательств над собой в такой форме - мозговые вещества и каждое полушарие органа претерпели постапокалиптическую утопию, не поддаваясь ни одному импульсу. Торчащие от вплетённых в них грязь и влагу копны белокурых волос, хоть и совсем не расходились на густоватой чёлке, однако же вырисовывали для назидания две блеснувших в полутьме, совершенно занесённые слезами, голубые радужки, с крошечным в сравнении зрачком внутри. Эрен сконцентрировался на мгновениях, в которые тот блеск ещё был уловим, а после, лишённый всякого дара словосложения, Армин под аккомпанемент шумного налегания на его изнывающие бёдра удивительным образом усмиряет на лице Йегера свой утративший ориентиры взгляд. Эрен заплывал в эти дрожащие зрачки так, как умел только он один, и...о боже, сколько же было в них горечи. Изгиб бровей обрисовывал несправедливость, ядовитый стыд и ещё столько всего, что выплёскивалось наружу вместе со слезами вслед за каждым соударением. Блондину хватило нескольких секунд, чтобы насмотреться на потерявшего всякое самообладание Эрена, а следом он с животным осадком следа отворачивается, ведь, чёрт возьми, самый близкий и любимый друг его большого сердца сейчас наблюдает за ним в таком обезображенном состоянии. Тысячи любопытствующих глаз случайных прохожих не могли сравниться с парой разочарованных (хоть и не в самом Армине) малахитовых омутов, каждый из которых весил в бесконечную тонну. Армин по истечению некоторого времени искренне верит, что больше никогда не сумеет встать на ноги, больше не почувствует собственного тела от таза до колен, никогда больше не сделает новый вдох, ведь на задетое ранее ребро вдруг с силой надавили. Эрен не может позволить себе отвернуться, но из-за этой "чёртовой шалости", за которой он вынужден наблюдать, при этом будучи позорно бездействующим, весь мир вокруг становится беспроглядной пустошью, где теряются тысячи таких же сердобольных до чужих жертв человеческих пороков. И рая никакого нет. Нет, и для него не наступит. Только содранные до неостановимого жжения костяшки пальцев рук и размашистые рывки, и изнывания в исполнении высокого голоска на разные лады. Йегер конвульсирует в попытках, которые, честно говоря, уже так сложно обозначить. Руки от кончиков пальцев до локтей уже точно онемели, но на плечи уселось чувство обязанности избавить многострадального мальчишку от анафемского надругания над его телом с этими блуждавшими руками по выгинающемуся под разными углами позвоночнику, с каждой мельчайшей гематомой, которой гарнизонец метил блондина, с, наконец, аспидской агонией по всему периметру тела. Несколько мгновений спустя на бордовую, с приносящими болезненные ощущения одним своим видом следами, шею с запомнившимся прикосновением легла жилистая ладонь. Она проводит по мемориальным местам концами пальцев, а потом сдавливает, чтобы оставить ещё несколько свежих, быть может, ещё более привлекательных и запоминающихся. Законванный, но изо всех сил цеплявшийся за свободу, брюнет вдруг чувствует настоящую изнурённость, от которой так старательно увиливал всё это время, и на зарделых от перевозбуждения щеках проступила пара самых юрких слезинок, а Армин так не вовремя опрокидывает голову с путающимися локонами вниз, упираясь щекой о холодную стену. Кажется, он переносит центр принятия ударов на всё ещё содрогающиеся, но уже огрубевшие бёдра, верхней частью туловища чуть соскальзывая по камню, что придавало всему ему ещё более надломленный вид. Он всего раз посмотрел на Эрена за всё это время, и единственное, что смог передать без слов - это "пожалуйста, нас не слышат...". Арлерт реагирует на каждое эйективное движение остро прорезающимся скулежом и доводящими до приступов кашля издыханиями. За годы близкой дружбы Эрен никогда не слышал настолько сокрушающегося рыдания и не представлял, что безголовые дворовые задиры однажды обернутся к Армину в таком обличие, словно вирус, который невозможно переболеть. Армин не успевает попросить ответственную силу о проклятии своей и без того теряющей осязаемость души, когда по стенкам внутри проходится пара пульсаций и оседает вязкая водянистость. Презрительное от и до чувство провоцирует блондина, скрипнув зубами, отдёрнуться ближе к стене, но цепкие фаланги намертво вцепились в разожжённую кожу на бёдрах, заставляя пройти по ним ничуть облегчающий зуд. Верман, пользуясь мгновением, которое кричало воцарившейся кульминацией, вдруг остервенело взглянул на Йегера, а тот без удержу уставился на него орлиной остротой искрящихся от злости глаз. "За что боролись..." - читалось в том, как оскалился гарнизонец. "Скорее, против кого боролись, ублюдок" - исподлобья гортанит брюнет, мысленно накладывая тугие швы на этот раздражающий оскал. -Армин ничего не знает, - Йегер шипит сквозь зубы, на этот раз вслух, но уже в следующую секунду мощь децибел накаляется. - Вы замучили его просто так, чтобы станцевать на чужих костях, вы просто сумасшедший! Мы всё сказали вам, чёрт возьми! -О, нет, это было сделано не просто так, - в тоне мужчины вдруг прозвучала слегка наигранная нотка фанатичного опровержения, словно бы он доказывал пришествие Бога. - Ты наконец-то начал говорить слова, а не мычать от боли, стало быть, он сумел тебя разговорить. И ты скажешь, откуда у тебя эти способности, утырок, иначе я продавлю ему череп! -Не знаю я! - этот вопль был отрезывающим жестом для диалога, им Эрен продемонстрировал отчаяние, ведь в эту секунду он оказался в экстренной ответственности за жизнь Армина. - Не знаю! Нет! Не знаю! Не смейте притрагиваться к нему больше! Верман ещё недолгое время в лёгком потрясении поразглядывал ревущего кадета. Пара ладоней в конце концов пренебрежительно распускает охват, и измученный до колоссальной дисфункций Армин срывается на пол, кажется, с этой точки перестаёт двигаться окончательно, неосознанно приняв крайне халатную позу. Несчастный забвенно работает над трудно дающимся ему дыханием, он даже не был в силах реагировать на полученные удары от столкновения с полом. Перед сомкнутыми веками от интенсивной пульсации мелькают маленькие анасеймы, заставляющие тело каждый раз рефлексивно вздрагивать, впрочем, Армин страха, как такового, не ощущает. Хотя присутствие за спиной тяжёлого силуэта всё же заставляло уродливые следы на шее и по всему периметру бёдер покрыться мурашками от напряжения, словно бы навсегда запомнили и могли почувствовать на расстоянии, что владелец отпечатков пальцев стоит рядом, были готовы на случай, если он снова решит атаковать. Только атакует ли? Он ли атакует? -Ты прав, больше не хочу к нему прикасаться, но прикончить вас нужно, - смакуя на кончике языка отвращение, произнёс Верман. - Я бы просто вздёрнул вас, но, - подцепив носком сапога бедного мальчишку у его ног, командир перевернул его на спину. - Ты же так не хочешь смотреть на то, как мы убьём твоего ангелка. Эрену очень захотелось сплюнуть, потому что в горле засвербело от прозвучавшего прозвища, предназначенного, скорее, для домашнего питомца, в том числе и от манеры, с которой он это прозвище проговорил. С ним Армин начинает хлопать хвостиком по пушистому бочку и юлить под ногами, без капли человеческого достоинства - никакого сердечного самоотвержения и ценностей, которые блондин воспевал в дружбе. Нет словно никакого Армина Арлерта, только предатель родных земель под прозвищем Ангелок, прелесть-то какая. Занятость размышлениями обо всём перечисленном отвлекло от главного вопроса, на который Верман позволил себе начать отвечать без развешенных ушей, из тех рассуждений, что брюнет не сможет это проигнорировать. -Поэтому он будет убит тобой. Если ты из Шиганшины, если ты ребёнок Стен, то действительно дорожишь своей землёй. Убей изменника и докажи, что находишься на стороне людей. Йегер остановил поток своих ярых свирепствований, и в карцере впервые за долгое время не было слышно даже перезвона металла оков. Юноша оказался потерян в собственных мыслях, в итоге распустил нескончаемую цепочку из гиперболичной борьбы за свободу, из личных обид и долгих тирад о таком жестоком мире. Он такой идеи даже не подгадывал, а может, и сам командир за компанию с ним. Словно бы крайне неровно обрезанные затупленными ножницами, все соображения сократились до самого прекрасного своей лаконичностью, которое Эрен не удержался и озвучил вслух: -Да вы что, - не дрогнул, даже когда вне ожидания его ответа Верман приблизился к нему, - Рассудка лишённый, что ли? Но "рассудка лишённый" создавал такую видимость, будто совсем его не слушал, лишь одарил невротически нестабильным взглядом и занёс над обоими их головами руки, чем, честно говоря, спровоцировал брюнета поёжиться. Этот бородатый вандал уже столько всего натворил за сегодня - во всё уверуешь, реакцию заточишь острейшим лезвием. Эрен болезненно прищуривает глаза от нескольких поспешных махинаций и оказывается отстёгнутым от тесных оков, воочию приветствуя под ногами почву, о которой, боялся, совсем забудет. Сейчас бы встрепенуться, выпустить из-под кожи кучу игл и с криками наброситься на морального урода перед собой, потому что, кажется, уже никакой более примирительной альтернативы нет. Да только в перетянутых запястьях и дальше по периметру предплечий кровь ощущалась, как сгустившаяся каша, и рукам хотелось только расстелиться по полу, маня за собой и остальные части тела. Эрен, как подбитый градом росток, чувствует себя чудовищно бесполезным. Когда у голеней, шумно проскользив, оказывается всё та же металлическая балка и выжидающе замирает перед глазами, мальчик тихо вздыхает, не понимая, почему это всё продолжается, почему не стирается сюрреалистичной вуалью, чтобы наконец разбудить его от этого нелепого кошмара. Почему вполне себе настоящая пятерня командира Вермана зарылась ему в затылок и, чудовищно больно загрёбши мокрых прядей, нещадными рывками потянула всю массу юношеского тела на ноги? Почему, совсем не проявляя своей воли и не прикладывая ни капли инициативы или усилий, Эрену вдруг начинает холодить ладонь этот же самый металлический прут, всученный командиром в спешке, которая не задавала вопросов? Со стороны по ушным перепонкам усердными криками и с неотступностью бьют, подгоняя, низкочастотные наставления от гарнизонца: "Давай, его же от мучений избавишь", "Всё-таки хочешь, чтобы его вздёрнули из-за твоей трусости, а?", "Он никогда не простит тебя, если останется жив, так что это бесполезно. Убей!" Верман перехватывает запястья, с другой стороны надавливая на плечо мальчишки, и помогает ему сделать замах, хотя даже он чувствует, что тело Эрену совсем не подчиняется. Абстрагироваться от безумных, провоцирующих выкриков Йегер так и не смог, а перед ним лежит мертвенно обездвиженный Армин, уже совсем неузнаваемый и донельзя замученный. Он смотрит прямо на Эрена сквозь настолько приспущенные веки, что, кажется, сквозь них бесполезно что-либо высматривать, но было понятно - даже их мышцы отказывались функционировать, старайся Армин хоть изо всех сил. Итак, мальчишка смотрит на Эрена пугающе замершим взглядом, с такой ровной концентрацией безразличия, какой даже фарфоровая болванка не посмотрит на своего мастера. Йегер не может прочитать в нём давнего "вот тебе рука, давай убежим отсюда", Арлерт уже видит траекторию, по которой балка приземлится по самым уязвимым местам и отправит его в последний путь. Да, будет подло тыкнуть пальцем и сказать: "Да он бы уже с радостью помер прямо здесь" - пусть и выпотрошенный изнутри, без единой мысли в голове - словно бы это было возможно - он всё ещё живой человек, он всё ещё хочет жить. Не хочется делить свои мечты с их разрушителями, но пока руки не ощутили их наградительное тепло, есть ли действительно смысл прятаться за смертной ширмой, ещё и транзитом из какого-то вонючего карцера? От этого всё в груди становится тягучей резиной, а на щёки снова бессовестно выскакивают слёзы. Привычный уже воздух внезапно сотрясается, язычки пламени тусклого факела, присвистнув, вздрагивают, и на весь карцер раздаётся шаркнувшая обувная подошва, а следом взволнованный голос: -Командир Верман! Главнокомандующий Дот Пиксис отдал приказ немедленно передать под контроль арестованных кадетов сто четвёртого кадетского корпуса - Эрена Йегера и Армина Арлерта! Последнее после этого, что может расслышать Эрен - самый горестный вздох из глубин гниющей заживо души носителя роз на груди, а сразу за этим злосчастный металл вываливается из его руки, оглушительно и победно грохоча. Брюнет с самым гнетущим на свете стремлением падает на колени перед Армином, замирая в страхе прикасаться к нему после всего произошедшего, хотя, если бы мог, прижал бы всё его тело, сколько бы поместилось, к себе, к надёжности и вызволению, в котором мальчик так нуждался. Под резкости Вермана, ударяющиеся о стены и о несчастного солдата-посыльного, Йегер валится на четвереньки, заключая между поставленными на локти руками Армина. Его шершавая ладонь осторожно опускается рядом с пульсирующим виском блондина и из последних сил оглаживает его большим пальцем, с языка необычно жалостливо, с привкусом вины, вновь и вновь слетает самое благозвучное для слуха имя. Эрен ляпает солоноватыми, горькими слезами на щёки Арлерта, и становится даже неловко, словно он оплакивает мертвеца. На всплеск некого облегчения болезненно откликается верманское "он никогда не простит тебя, если останется жив...", оно будет упиваться совестью юноши ещё так долго. Но его дорогой Армин жив, и уже никакие цепи не помешают Йегеру его защищать, искупляя свою вину столько, сколько будет необходимо. Ведь, думает Эрен, каким бы изощрённым образом ни изводило их это дикое приключение, сколько бы сценических масок ни пришлось примерить перед такими же зверскими исчадиями в лицах людей, он такой же.