Несовершенный

Дазай покидает здание агентства незаметно — даже Кенджи продолжает болтать ногами под столом, увлечённо выписывая что-то из толстого справочника. Ранпо, жующий розовый пончик с ярко-голубой посыпкой, не раскрывает глаза, когда Осаму тихо выходит за дверь и закрывает её за собой. Дазай пересекает улицу, совершенно не обращая внимание на оживлённое движение — внутренняя интуиция и труднообъяснимое чувство баланса позволяют уловить ритм проезжей части и скорость мчащих машин и шагать уверенно и спокойно, маневрируя между пешеходами и пропуская машины. Дазай смотрит прямо перед собой, и любой, кто заглянул бы в его тёмные глаза, не увидел бы ничего, кроме зыбкой, тревожной пустоты. Дазай не помнит, когда она появилась. Люди порой связывают свою дыру внутри с потерей близкого человека, и Дазай мог бы ссылаться на ту же причину. Если бы видел смысл в том, чтобы лгать самому себе. Этого смысла не было. Ода умер у него на руках, оставив после себя только залитую чужой кровью ладонь, которую невозможно отмыть, и обещание сквозь зубы, сквозь звучание рвущихся последних нитей и почти искреннего отчаяния. Дазай ненавидит себя за это «почти», ведь оно было и есть определяющим. Дазай ненавидит себя не только за то, что потерял, не спас друга, — эта ненависть понятна, вскрываема и болезненна ровно настолько, чтобы саднить фантомной болью по ночам. Однако никто не знает, что Дазай ненавидит себя ещё и за то, что не чувствовал той самой боли, которую должен был. Той боли, которая разрывает изнутри каждую клетку тела, вливается с кровью в вены и толкается прямо в сердечную мышцу, пока не сломает хрупкий, нежный механизм. Той боли, во избежание которой Куникида готов умирать снова и снова, закрывая собой невинных людей. Дазай ненавидит себя за то, что не умеет чувствовать так, как нужно; за то, что он — просто сломанная игрушка с ржавым ключом в хребте, которая, если покрутить ключ, вместо песни издаёт скрежетание и писк. Дазай ненавидит себя за многое, и его спасает только то, что он не думает об этом. Если спросить любого в агентстве, этот любой, на поверку оказывающийся Ацуши, охарактеризует Осаму Дазая как гениального детектива, неумолкающего болтуна и неудачника-самоубийцу. Если спросить любого, кроме Дазая. Он останавливается на мосту и опирается локтями о перила. Его собственное отражение в далёкой воде выглядит не более чем рябью, и сам Дазай в масштабах целого мира — не более чем крохотная, мельтешащая деталь, изредка вмешивающаяся в ход истории по долгу службы. Разумеется, он понимает, как важна его работа и работа всего агентства для безопасности Йокогамы. Разумеется, без его вмешательства пострадало бы намного больше людей — от рук мафии, гильдии и ещё чёрт знает кого. Только Дазаю, если начистоту, нет никакого дела до потенциального количества жертв, до сотрясающейся от взрывов земли под ногами. В отличие от Доппо, ему абсолютно наплевать, умрёт случайный ребёнок или нет. Лёгкий ветер треплет волосы, ласково проходится по шее, — так же, как щекочет невинного ребёнка, весело смеющегося неподалёку от Дазая. Ветер не задумывается, кто хороший, а кто плохой. Ветер иногда переворачивает судна с жизненно необходимыми лекарствами. Дазай поднимает голову. Он понимает ветер. Он такой же породы. Только ветру не бывает так больно, что под бинтами вспухают давно зажившие шрамы, и ветер не растягивает губы в бешеной широкой улыбке, отпуская одну за одной полупьяные шуточки. Вдруг кто-нибудь догадается? Вдруг кто-нибудь когда-нибудь узнает, чего стоит легкомысленный смех и дурашливые гримасы?.. Что, если все догадаются, что чем сильнее Дазаю хочется покончить со всем раз и навсегда, тем больше весёлых искорок появляется в его глазах?.. Дазай знает, что глаза — зеркало души. Даже если её нет, глаза покажут её отсуствие. Иногда он сам верит, что всё в полном порядке, что всё движется в заданном судьбой и им самим направлении и каждая деталь в его жизни находится на своём месте. Иногда это длится дольше минуты. А потом обязательно проходит, сползает надтреснувшей маской с холодного лица, проходит разрядом тока по уголкам губ и скользко мчится в бездну. В такие моменты Дазай улыбается ещё шире, хотя шире, казалось бы, уже некуда. — Вот ты где прохлаждаешься. Дазаю не нужно поворачивать голову, чтобы узнать появившегося коллегу по голосу. Разумеется, шаги он тоже слышал, и ни с чьими другими шагами их невозможно спутать. Куникида всегда ходит с одной скоростью, методично постукивая каблуками ботинок, — если только не бежит спасать очередную жертву от несчастной и несвоевременной гибели. — Я просто вышел на десять минут посмотреть на птиц, — Дазай наклоняет голову набок, и отражение в воде вынуждено проделать то же самое. — Здесь нет никаких птиц, Дазай, — Осаму слышит, как напарник поправляет свои очки средним пальцем и недовольно поджимает губы. — Да?.. Значит, они уже улетели, — Дазай резко разворачивается на сто восемьдесят градусов и упирается ладонями в бортик за спиной. Нужно всего лишь подтянуться на руках, пропустить ноги над перилами и разжать пальцы. Есть шанс, что никто не бросится ему на помощь. Куникида стоит прямо, будто он никогда в жизни не сутулился. Глядя на него, сложно представить, что этого человека что-то вообще может вывести из себя, заставить действовать импульсивно и безрассудно. Ветер касается и его шеи, но Куникида не замечает этого, как не замечает много важных мелочей, из которых, на самом деле, складывается жизнь. Дазай думает об этом и не успевает сдержать улыбку. Она привычно растекается по его лицу, и Куникида привычно хмурит брови. — Что смешного, Дазай? Что смешного в том, что ты ушёл с работы, не имея никакой уважительной причины для этого?! Дазай улыбается сильнее, у него начинает щипать глаза, и ему приходится сунуть руки в карманы, чтобы сжать их там в кулаки незаметно. — Разве ты не сделал то же самое, Куникида-кун?.. Разве ты не ушёл из агентства без причины? Куникида открывает рот, словно ищет слова. Он хочет сказать, что Дазай и есть та самая причина. Он хочет сказать, что, вообще-то, Дазай причина очень многого в его жизни, — даже больше, чем хотелось бы. Он хочет сказать, что иногда сутуловатая нелепая фигура Дазая перекрывает собой аккуратно выведенный в блокноте список критерий идеала. Он хочет — и не может. — Птицы прилетели, — Доппо резко вскидывает руку, указующим перстом направляя на небольшую белую стайку. Дазай делает два шага по направлению к Куникиде и останавливается. Он поднимает голову и смотрит, как облака медленно и лениво тащатся по лазурному полотну. Когда резь в глазах окончательно отступает, Дазай поворачивает голову. Ему не нужно улыбаться, потому что Куникида не смотрит на него. Он смотрит на птиц, как будто в жизни нет ничего важнее. Дазай незаметно благодарно кивает и садится на корточки, тянет ладонь, чтобы какая-нибудь нахальная птица бесстрашно ткнулась клювом в его ладонь. Когда-нибудь это непременно произойдёт.