Пожиратель сердца.

Трэвис за эти года сменил больше масок, чем Салли, мать его дери, Фишер. Смешок срывается с губ: плохая шутка про мамку. Очень плохая. Разрывающая на куски. Фелпс не может перестать смеяться. Товарищи по культу сбиты с толку таким наглым поведением в самом разгаре ритуала. Трэвис получает подзатыльник от отца. Плетью. Никакое высшее образование не загорелось в светлом будущем блондина, когда перед ним загорелась первая жертва отцовских ритуалов. — Теперь ты — часть нашего культа. Мы свергнем Бога, сын. — Знаешь, мне совсем не хочется свергать себя, — выплюнул Трэвис, искажая лицо в оскале. Сквозь содрагание мышц видно насмешливую самовлюблённость. И огромное презрение. И необъятный страх. — И участвовать — тем более. Дрожь. Как будто все так просто — отказать сумасшедшему отцу с головой пса в окружении «сестер», ещё более одержимых, чем потенциальные жертвы ритуала. Фелпсу стукнуло всего восемнадцать, и он не так представлял совершеннолетие. Совершенно не так. Тяга к рефлексии — такое проклятие, когда пытаешься разобраться в старых рукописях начала этого века. Он предпочел бы копаться на маленькой красивой клумбе или в кружевном белье какой-нибудь девчонки из колледжа. Тяга к гневу и выражению отчаяния через агрессию — такое освобождение, когда бежать больше некуда. Но он ведь не поступил в колледж. Он ведь влюблен в низкорослогоо придурка из девятого. Отец накажет его за разруху в комнате и оппозицию в голове. Снова. Блять. — Один твой глаз теперь мертв телесно, но он увидит больше, чем когда-либо сможем увидеть мы, — торжественно и — ох, уебкоголовый, как же я тебя ненавижу — самодовольно объявляет старший Фелпс. — Ложь! Ты все пиздишь! Ты просто хочешь избавиться от меня! Я — твое разочарование, не ври себе, сука, не ври! Ты просто боишься бунта! Поэтому ты убил маму! Я знаю, что я и Фишер — чем-то связаны! — Трэвис кричит, пока кровь не начинает капать с горла. Он так хорошо знает подземелья культистов, а в особенности — их клетки. Не только физические, эти мерзкие коробки из металлических прутьев, а душевные. Давно прогнившие — ни один демон не задержался. Чтож, привет, дом, милый дом. Бинокулярное зрение и ощущение глубины — прощайте. Мы ещё увидимся. Трэвис старательно подходит к делу, когда оно касается работы. Особенно работы руками. Он утирает ими слезы с щек, когда прячется в темных комнатах церкви или под одеялом в старой квартирке. Трэвис назло уверовал в Бога, потому что больше не верит в себя, и складывает руки в молитве. Ему так страшно. Так больно. Так слепо. Трэвис пишет оды и сжигает их, чтобы согреться. Иногда — дрочит, если руки согреты. Отец не проводит отопление. Фелпсу же просто не повезло с семьёй, мы же ее не выбираем, да? Да? Сал? Я бы хотел ударить тебя ещё раз, просто чтобы понять — живу ли я в мире, где есть ты. Но Фишера тут нет. Ни одного из их семейства. Даже Ларри. Неприязнь к Джонсонам — это семейное, но Трэвису хочется назло отцу уверовать и в них. Просто чтобы была опора в глубокой бездне под названием «жизнь». И Фелпс верит: он дойдет до конца. Он приведет всех сюда. Он… сделает это назло отцу, ради себя и Салли. Нет, больше ради себя, конечно. — И как тебе без палки в заднице? Уже нашел друзей, Трэвис? — разрозненный силуэт, казалось, не должен уметь шутить и улыбаться. — У тебя никогда не было столько друзей, сколько у меня, Сал. Потому что ты — мой друг. И слезы текут по мертвым щекам.