Часть 8
28 июля 2021 г., 19:00
Примечания:
¹ Отправиться ad patres — умереть (лат.).
Жеан сидел в кабаке «Старая наука» и пил один стакан гадкого бургундского за другим. Пусть у него кончились деньги, пусть его опять вышвырнут на улицу — всё это ерунда. Хорошо бы напиться так, чтобы сразу отправиться ad patres¹. Проклятая латынь! Опять она лезет в голову. И, что ещё хуже, — напоминает о Клоде. Проклятый чернокнижник! Все беды от него. Проклятая жизнь! Покончить бы с ней, да на земле ещё осталось так много неиспробованных радостей.
Затуманенные мысли уносились всё дальше и дальше от сегодняшнего дня. Жеан уронил голову на стол, погрузившись в них.
Первое воспоминание — суд. Быстрый, циничный, даже издевательский.
О близком знакомстве архидьякона с королевским прокурором духовного суда знают, наверное, даже глухие псы в предместьях, что уж говорить о парижанах. Тем непонятнее вид Шармолю.
Клод сидит ещё более бледный, чем всегда, ещё более прямой, чем всегда, — даже неестественно прямой. Как палку проглотил. Напрасно Жеан надеется углядеть на его лице хоть какие-то эмоции — лица епископов с крышек гробниц или лица королей с галереи живее.
И наконец приговор. Обвинения, предъявленные архидьякону, настолько нелепы, что Жеану кажется, будто ему снится какой-то пьяный бред. И всё это оглашает Шармолю. Его лицо — тоже каменная маска. Не суд, а греческий театр!
Взгляд бегает по всей зале: то на прокурора, то на адвоката, то на судью, то, наконец, на брата. А Шармолю разглагольствовует и словно специально оттягивает момент оглашения способа казни.
Жеан ещё не понимает, что уже осиротел.
Ударом под дых — медленный огонь.
С тихим стоном Жеан сползает на пол, едва не лишаясь чувств. Сосед по лавке хлопает его по щекам, и он забирается обратно. Долго собирается с силами, чтобы посмотреть на брата: тот сидит всё так же, будто в самом деле стал статуей, только закрыл глаза. Но вот мгновение, два, три, четыре, пять, шесть — и Клод открывает глаза, не меняясь в лице.
Жеан не слышит ни бесчинствующей толпы, ни остальной речи прокурора. В голове бьются только два слова — медленный огонь.
Накатывает страшная злость. На себя — за бессилие и на Клода — за приговор. Всё, кроме этой злобы, перестаёт существовать. Она заполняет всё.
Пока он продирается к выходу, в голове остаётся только одна мысль — бежать. Бежать так далеко, чтобы чёртов Париж с чёртовым братом, чёртовым собором, чёртовым прокурором, чёртовым судом и чёртовым Дворцом Правосудия остались точкой на карте, куда никогда не вернётся.
Второе воспоминание — запах гнили, темнота, капающая вода.
Ему в руку суют фонарь и открывают крышку люка. Он едва не падает на склизких ступеньках. Внутри отвратительно воняет сыростью и гнилой соломой. А ещё — темно, хоть глаз выколи; единственная свеча светит так ярко, как будто внесли солнце. Клод зажмуривается, а Жеан подносит фонарь поближе и, бледнея, оглядывает содранную кожу на месте тонзуры и на ладонях. Фонарь едва не падает, но он находит силы поставить его на лестницу.
Потом они долго говорят о делах. До этой минуты ему было невдомёк, сколько дел лежало на Клоде. Ужас накрывает с головой.
А тот говорит и говорит, всё тем же ровным тоном, будто они сидят в кабинете или за столом в его доме в клуатре. Жеан давит обратно в горло проклятый ком и старается как можно незаметнее вытирать нос. Наверное, зря: Клод от темноты ослеп, но не оглох.
Заглушить порыв броситься к брату на шею, чтобы от души выплакаться, как когда-то в детстве, выше его сил. Но Клод останавливает его, шумно вздыхая. Жеан сглатывает всё тот же проклятый ком, бормочет что-то бессвязное и всё-таки бросается ему на шею — молча, без слёз. А когда ему стучат, потому что время вышло, запутывается в ногах, едва не падая на лестнице. Клод тоже что-то говорит напоследок — и Жеан скрывается в люке в потолке.
И снова — злость.
Следующее воспоминание — траурная процессия у Собора.
Он наблюдает, по привычке сидя на крыше. Хочется закричать, что это бред, что это чёртово враньё, — что угодно, только не то, что происходит. Клода отпевают: ему суют в руки свечу, он талдычит молитву, он исповедуется. Жеан слышит все проклятья, что летят в него, и кричит приятелям из коллежа заткнуться, но его не слушают, присвистывая и распевая песенки.
В конце концов, он спускается на землю, рискуя сорваться и свернуть шею или размозжить голову о камни мостовой. Бежит не разбирая дороги, вваливается в какой-то кабак и так надирается, что просыпается в канаве и едва может назвать собственное имя.
Так проносятся ещё несколько дней.
Очередная попытка припомнить происходившее в те дни вновь оказалась тщетной.
Так или иначе, но он приходит в себя, находит более-менее чистую одежду. И в тот день познаёт, что есть Ад. Его закручивает водоворот едких насмешек, ядовитых эпиграмм, песенок и новых прозвищ. Он мечется подобно зверю в клетке, которого беспрестанно со всех сторон хлещут кнутом. В конце концов он сбегает, не отсидев и одной лекции.
Мысли путаются. Из разрозненных слов он постепенно складывает картинку: Клод избежал казни. Кто-то спас его на самом пороге. Но кто? как? как такое возможно? Может, ошиблись? Кто стал бы спасать его? Его ведь ненавидели все в этом городе, кроме некоторых вроде епископа, короля или… прокурора? Глупости. Он зачитал приговор — и он же спасёт?
А потом Жеан вновь появляется в коллеже. Снова поток насмешек и оскорблений. Но из них узнаёт, что случилось: какая-то девушка взяла его в мужья. Смешно до слёз: какая глупая шутка! Но тут лицо одного из бывших приятелей принимает серьёзное выражение:
— Мы не шутим, Жоаннес. Судьи даже спросили её, всё ли у неё с головой в порядке.
— Да-да, а она всё равно захотела выйти за него!
— Точно! Так всё и было. Она точно сумасшедшая.
Голоса сливаются, эта какофония сводит с ума.
Зачем нужно было вспоминать сейчас этот проклятый день? Жеан, невольно коснувшись носа, зашипел от боли: значит, всё-таки сломали. Он закрыл глаза и снова опустил голову на руки.
Жеан выходит во двор и садится на землю. Он так погружается в этот паззл, что пробуждается только от сильного удара. Вскакивает, но его сбивают с ног — ударам нет числа, а у него нет ни сил, ни желания с ними бороться. Вдруг громыхает чей-то голос — и всё прекращается в один момент: больше нет ни криков, ни ударов.
Ему кажется, будто он умер, но это не так — Жеан понимает это, когда его поднимают с земли и куда-то тащат. Оказывается, в Отель-Дьё: там он валяется среди вони и сумрака день или два, или неделю, — чёрт знает, в этом склепе время оцепенело, — а сегодня рано утром, его выкинули на улицу.
Куда идти? Что делать?
Он поднялся, держась за стену, и оглянулся. Взгляд зацепился за башни собора, и Жеан с ненавистью сплюнул на землю. Потом повернулся направо, к башням Университета и коллежа, — нет, ни за что. К нему, волоча ногу, тащился нищий, а Жеан, проклиная собственную глупость, побежал в сторону моста Менял. Раз ему больше нет места в приличном обществе — он станет бродягой!
