Walkin' In The Air

— Ты издеваешься? — у Азирафеля от возмущения дрожат губы. Он машинально отодвигает тарелочку с недоеденным десертом и вскидывает подбородок, пытаясь глядеть на демона сверху вниз, как полагается воину Господню при встрече с нечистым отродьем. — Поселиться там? Насовсем? Бросить свой магазин на все эти годы, забыть все, к чему привык? Заниматься, прости Господи, садоводством? Ещё и на этой помпезной вилле, где шагу не ступишь без косых взглядов охраны? Ну уж нет. Я пас. Придумывай другие способы. Кроули только пожимает плечами. И устраивается удобнее, откинувшись на спинку стула, заложив ногу на ногу и обхватывая ладонями колено. — Ну, во-первых, возвращаться в Лондон и проверять магазин ты сможешь: у тебя же будут выходные. Во-вторых, охрана не будет держать тебя на мушке круглые сутки. Очень быстро к нам привыкнут… ну, а ты и вовсе расположишь их к себе с первого взгляда, я уверен. Тебе ли не уметь. В-третьих, именно затем я и придумал тебе работу за пределами дома, чтобы поменьше сталкиваться с местными, ну, кроме Уорлока. В-четвертых, садоводство — не настолько отвратительное занятие, чтобы делать такое лицо. В-пятых… — В-пятых, я ничего больше не хочу слышать! Это абсолютно беспомощный, не выдерживающий никакой критики план! С чего ты вообще взял, что маленький Антихрист — сын американского посла, если ты забыл, крайне значимой и статусной фигуры! — будет прислушиваться к мнению какого-то садовника? С чего ты взял, что он вообще будет общаться с садовником? Что он забыл на грядках? — Маленькие дети любопытны, — выражение спокойной уверенности, не сходящее с лица Кроули, разбавляется чем-то похожим на… мечтательность? — В определенном возрасте им гораздо интереснее листочки, травинки, жуки и улитки, чем деньги и власть. Он прибежит к тебе ковыряться в земле — на клумбах, прошу заметить, а не на грядках! — как только научится ходить. Отличный шанс рассказать ему о том, что все живое заслуживает уважения и любви, даже вот этот вот слизняк, ну и все такое… Кроули корчит гримасу и крутит в воздухе пальцами, изображая, очевидно, распространение небесной благодати в доступном радиусе. Азирафель морщится и отводит взгляд. Нельзя не признать, что хитрый демон все продумал. — И ещё, — бросает Кроули как бы невзначай, — тебе придется немного поработать над внешностью. Что-нибудь не настолько… ну, не знаю… Если бы Азирафель не был однозначнейшим образом уверенным в демонической природе собеседника, он бы решил, что Кроули смущён. Чашка с подостывшим чаем так и замирает, не донесенная до рта. — Ну пойми же! Кто в здравом уме поверит, что кто-то с лицом и манерами английского лорда пришел устраиваться садовником! Будет слишком много подозрений, — выпаливает тем временем Кроули, взмахивая руками, раздражённо морща лоб. И без паузы, словно желая затереть новой репликой свои же слова, продолжает: — Быть может, например… заячья губа? Или хромота, или… или, на худой конец, кривой прикус?.. Понимаешь, нужно соответствовать. Ты должен учить Уорлока, что нельзя судить кого-то по внешности, и… — Довольно! — Азирафель грохает чашечкой о блюдце так, что за соседними столиками оборачиваются; приходится взмахом руки обновить чудесное вмешательство, что скрывало их разговоры от не предназначенных для них ушей. — Значит, я должен не просто полоть сорняки в саду у Даулингов, а при этом ещё и корчить из себя урода? Знаешь, я, конечно, согласился помочь тебе с твоей идеей… но на такие унижения я не подписывался. Хватит. Или ты меняешь концепцию, или на меня не рассчитывай. — Но ангел, — Кроули подаётся вперёд со змеиной гибкостью, наваливается на столик, подперев подбородок рукой, — вариантов нет. Мы не подберемся к Антихристу другими способами. — Это твои проблемы, — отрезает Азирафель, с независимым лицом глядя в чашку. Он не может не понимать несправедливости своих слов. Проблемы, разумеется, не только Кроули, но всего человечества и Земли в целом. Но и признавать правоту демона сейчас выше его сил. — Предположим. Значит, буду твой должник, — соглашается Кроули так легко, что Азирафель чувствует себя последней сволочью. — Что ты хочешь? Забронируем столик в Ритце? Или ещё где? Может, смотаемся на континент, пока есть время, поужинаем где-нибудь во Франции?.. — Кроули. Этот фокус был пару месяцев назад. Хватит пытаться купить меня на еду, — произносит Азирафель строго, из последних сил держа лицо. И на свою беду поднимает взгляд. Потому что прямо в этот момент Кроули склоняет голову набок таким умильным жестом, что слова и мысли кончаются. Хочется просто сидеть, опустив руки, смотреть на эти медно-блестящие локоны, что скатываются по плечу черного пиджака, на линию подбородка, на тонкие изогнутые губы — и не спорить больше никогда, ни о чем. — Ладно. Напомню, что есть ещё одна вещь, которая имеет для меня значительную ценность. И в которой твое участие играет решающую роль, — сдается Азирафель. А Кроули подбирается, приподнимается на локтях, сверлит его взглядом сквозь темные стекла. — О нет. Скажи, что это не то, о чем я думаю. — Это именно то, дорогой, — Азирафель наконец позволяет себе улыбку. Ничуть, впрочем, не злорадную. Ведь он действительно не просит демона ни о чем плохом… ну то есть хорошем… в общем, ни о чем необычном. Ничего такого, что могло бы нарушить душевное равновесие что оккультного, что эфирного существа. Не его вина, что Кроули по каким-то странным причинам недолюбливает подобный опыт. Или, может, даже просто делает вид. — Ангел… может, всё-таки сойдёмся на ресторане? — тон Кроули становится почти что жалостным. И Азирафель искренне ему сочувствует. Но не собирается отступать от своей идеи. Уж если она пришла в голову так вовремя… грех был бы не воплотить ее в жизнь именно сейчас. В конце концов, он действительно заслуживает компенсации за все страдания, что предстоят ему по милости расчетливого демона и его плана. — Нет, Кроули. Я хочу получить то, чего мне не хватало много лет. Учитывая дефицит — искусственно созданный с твоей же стороны, заметь, никто тебя не заставлял! — это будет достойной оплатой. Других вариантов я не рассматриваю. Он согласится. Он ведь обязательно согласится. Поупирается для виду, да и все. Только осознание этого позволяет Азирафелю разговаривать сейчас так упрямо и безапелляционно. Так, как он никогда бы не смог говорить ни с людьми, ни, тем более, с собственным белокрылым племенем. Но в глубине души все равно тлеет тревога. А вдруг за последние десятилетия что-то изменилось? Вдруг демону настолько опротивело это занятие — мало ли что могло случиться, что-то, что Азирафель не знает, не принимает сейчас в расчет, — что навязчивость может сделать только хуже? — Окей, — роняет Кроули, снова откидываясь к спинке стула. И у Азирафеля падает с души камень размером с одну из колонн Стоунхенджа. — По рукам. Где, когда? — Чем раньше, тем лучше, — выпаливает Азирафель, счастливый от успеха, не особенно задумываясь, насколько нетерпеливым и по этой причине уязвимым себя выставляет. — А место… знаю одно подходящее, на юго-западной окраине. Покажу, как будем выезжать.

***

И тем же вечером (Кроули сам настоял на том, чтобы не затягивать с выполнением тяжелой повинности) Бентли причаливает ко входу в странное сооружение. Совсем рядом с кольцевой трассой, но при этом среди лесов и полей возвышается восьмиугольная башня, темнеющая на фоне сумеречного неба. В одном из нижних окон свет: там сейчас полуночничает сторож. Азирафель узнал об этом месте из книг по истории Королевского военно-морского флота. Когда-то эта башня была частью семафорной цепи, передававшей тексты приказов при помощи специальной азбуки огней. От одной башни к другой, и дальше, и дальше. До изобретения электрического телеграфа это был удивительно быстрый способ связи. Позже за ненадобностью башни стали приходить в упадок, одна за другой — и лишь единственная пережила и набеги вандалов, и пожар в восемьдесят четвертом году, и другие невзгоды, став в результате местным музеем. Именно та, что была в самом удобном доступе от Лондона. Какое-то удивительное, просто чудесное совпадение, иначе не скажешь. Щелчком пальцев отпереть (и снова аккуратно запереть за собой) дверь, незримо пройти мимо сторожа, увлеченно листающего что-то в телефоне — пара пустяков. Подняться на самый верх через пять высоких этажей, и наконец встать в центре смотровой площадки, возле семафорной мачты, чувствуя, как прохладный ветер треплет волосы и покачивает полы пальто. Ощутить ту же ветреную легкость в груди, возле сердца, сладко замирающего в предвкушении. Наконец-то. Уже совсем скоро. Сейчас. — Я все-таки без понятия, — задумчиво произносит Кроули, поставив ногу на одну из перекладин парапета, и облокотившись на колено, — на кой свет ты каждый раз меня таскаешь с собой. Развлекался бы один, в свое удовольствие. Его слова звучат глухо и устало; он не спорит, просто в который раз задает риторический вопрос, зная, какой ответ на него получит. И Азирафель не подводит, в который раз терпеливо повторяя одно и то же: — Ты же знаешь, дорогой, что это небезопасно. Я могу забыться, не удержать защиту. А ведь дело ответственное. Да и, если вдуматься, то все эти штучки с мороком и наведением… не совсем по моей части. Начальство может отследить перерасход чудес, и тогда проблем не оберешься. А тебе за такое ничего не будет, хоть пол-Лондона заморочь — всегда можно обосновать, для чего это было нужно. Хочешь, я потом тебе с отчетом помогу?.. Кроули не отвечает. Только после паузы глубоко вздыхает и выпрямляется. Азирафель нервно сглатывает. А Кроули без лишних слов взбирается на самую верхнюю перекладину парапета, наконец разворачиваясь на ней лицом к ангелу. Кривовато усмехается, балансирует еще секунду — и спиной вперед шагает за перила, камнем срываясь вниз. Только для того, чтобы в следующую долю секунды взмыть над этими перилами, отталкиваясь от воздуха упругими взмахами черных крыльев. Пижон. Азирафель расплывается в счастливой улыбке. Не торопясь, аккуратно выпускает собственные крылья, прикрывает глаза, смакуя чувственное, почти эротическое удовольствие от ветра в пушистых кроющих перьях. И наконец тоже перебирается через парапет. Далеко не так изящно и зрелищно, но и Всевышняя с ним, он сюда не красоваться пришел. А оттолкнуться, расправить крылья, и… Когда же это было в последний раз? В середине двадцатого века? Или ещё раньше?.. Это ни с чем не сравнимое ощущение невесомой легкости, свободы движения в пространстве, не расплющенном о земную твердь. Он пожертвовал ею шесть тысяч лет назад ради возможности обретаться на Земле в человеческом теле. И единственная возможность услышать ее отголосок — это применить ангельский атрибут по назначению. Азирафель ловит себя на том, что даже в мыслях использует тяжеловесные иносказательные конструкции, и досадливо встряхивает головой. Что поделать, привык. На слово «полет» у них с Кроули наложено негласное вето. Чтобы не раздражать ещё сильнее демона, который всякий раз составлял ему компанию лишь после продолжительных препирательств. Сегодня вот ещё легко обошлось. Азирафель решительно не понимает… — Эй, ангел! — налетает вдруг на него будто ниоткуда шумный, стремительный черный вихрь, огибает его косой петлей, едва не задевая крыльями. Голос у вихря весёлый, несмотря на недавнюю хандру. У Азирафеля отлегает от сердца. — Ты так и будешь плестись еле-еле? Смотри, отстанешь — выпадешь из-за под купола. Жди тогда сенсаций в прессе, «явление ангела Господня в Чатли-Хит»! С фотографиями! Кроули ржёт, а Азирафеля передергивает от перспектив изображённой истории. — Давай уже, догоняй! — со свистом взрезая крыльями воздух, демон ускоряется, попутно набирая высоту. И ангел Господень, конечно, не верит, что тот его не дождется, что позволит выйти из радиуса колдовского воздействия, позволяющего отводить людям глаза… но вздыхает и рывком устремляется за ним. Потому что отставать и вправду не хочется. Потому что Кроули в небе прекрасен. Прекрасен он, само собой, и на земле. Но сейчас его облик затмевает собой все. Когда он взмывает под самые облака, а потом, по-ястребиному сложив крылья, падает через полнеба. Когда крутит одну за другой головокружительные петли. Когда то почти замирает на месте, то вновь срывается в движение. Эти молниеносные пируэты — танец тонкого черного лезвия, рассекающего пространство, красота словно выведенная на другой план мироздания, за все известные пределы, очищенная от всех помех, возведённая в степень, сжатая в сияющий кристалл. И смотреть на него такого — ком в горле и слезы в глазах. Но Азирафель ни на что не променял бы эти сладкие слезы. Разве лишь на то, что несбыточно по самому своему определению. В том-то вся и суть. Кроули никогда не позволит любить его. Любить так, как нужно ангелу. Как требуют, сплотившись в протесте против неизбежного, его небесная сущность и человеческие привычки. Восхищаться и не сдерживать восхищения. Беречь и ласкать. Обнимать под теплым пледом, дышать в шею, целовать в висок, шептать на ухо. Приносить кофе и цветы, читать вслух книги, запускать пальцы в волосы. Любить словами, руками, губами. Любить всем собой — каждым вдохом, каждым касанием вознося благодарную молитву за то, что Кроули есть в этом мире. Кого угодно можно было бы любить так. Но только не его. Не этого удивительного, ни на кого не похожего демона — воплощение силы и свободы, презирающего жалкие зависимости и их глупые выражения. И все, что остаётся Азирафелю — это любить Кроули взглядом. Когда тот не смотрит, занятый своей завораживающей игрой с воздушными потоками. Когда он ярче и вольнее, чем когда бы то ни было. Это правдивый ответ на то, зачем Азирафелю напарник в полетах. Конечно, он бы справился и сам. Все продумано. Место он всегда выбирает уединённое, время суток — достаточно темное; если кому и придет в голову поднять взгляд на небо именно в тот момент, когда по нему мелькет фигура с крыльями — ничего не стоит обратить в глазах смотрящего видение в фантазию, в легкую грезу, в которой романтически настроенный разум вдруг вообразил себе ангела. Он мог бы летать один. Но не полеты ему нужны. Нужен Кроули, чтобы любоваться им. Исподтишка, исподволь воровать для себя мгновения истинного восторга — того, что не получить законным путем. И чувствовать себя живым. Нет, Азирафель решительно не понимает, отчего Кроули — такой уверенный, легкий, грациозный в небе — так не любит летать. Но раз уж за тысячи лет ответа на этот вопрос не нашлось — что толку гадать сейчас. Ни к чему тратить время, отнимать его у бесценных впечатлений. Азирафель провожает взглядом демона, в очередной раз пикирующего чуть не до самой земли, и вдруг понимает, как сильно они удалились от башни к северо-западу. М25 все еще остается справа, но места внизу куда более оживленные. Не лесопарки и заповедники, а промышленные зоны, крупные шоссейные развязки, гипермаркеты на выездах из города. С земли наверняка — скучные и суетные детали повседневной рутины, асфальт и бетон, пыль и бензиновая гарь. Но если не думать об этом и взглянуть с высоты… Не думать у Азирафеля получается хорошо, иногда даже очень. И он смотрит вниз, и видит волшебство: гирлянды огней, уложенные в причудливые узоры, снующие между ними маленькие искорки, многоугольники со светящимися контурами. А если взглянуть еще дальше, поверх М25 к центру, то сердце замирает почти как при виде черных крыльев.Там, за чертой кольцевой трассы, в полупрозрачном мареве осенних сумерек блестит и переливается целое море огней. Подрагивает над землей, словно вот-вот отделится от нее и медленно поплывет прямо к небесному своду. Живет и дышит, такое же непостижимое и непостоянное, как весь человеческий мир с его пестрыми осколками прошлого и звонкой, уязвимой, перетянутой струной настоящего. Мир, который Азирафель любит почти настолько же сильно, насколько своего бессменного спутника в нем. В этот момент он понимает, что Кроули прав. Что если есть надежда сохранить, уберечь все это — то надо делать все, что в твоих силах. Использовать любой шанс не зазорно. Он забыл об этом, слишком долго пробыв в земной суете, нацепляв на себя, как репейник, прилипчивые человеческие пороки: мелочность, тщеславие, гордыню. А небесный ветер прочистил его голову и открыл глаза. Сбоку снова раздается шорох крыльев. На сей раз Кроули не торопит его. Приближается и принимается кружить рядом. — Нравится? — бросает он небрежно, и Азирафель понимает, что сам-то демон имеет возможность любоваться таким видом хоть каждый день. Крылья ни к чему, когда есть верхний этаж и большие окна. — Да, — с чувством кивает ангел. — В прошлый раз… все было не так. — Еще бы, — в голосе демона звучит такое самодовольство, будто он самолично выстроил все эти многоэтажные дома в центре и залил город электрическим светом. — В прошлый раз не было и вот этого! Проследив за его жестом, Азирафель видит поодаль самолет, заходящий на посадку. Величавый размах крыльев, мерный гул турбин и все те же огоньки, мерцающие по сторонам фюзеляжа. Хитроу, понимает он, взглянув на изогнутые цепи искорок на земле. Они добрались до самой западной окраины Лондона. — Давай туда, — предлагает Кроули, и, не дожидаясь ответа, устремляется в сторону аэропорта. Испуганного «Кроули, нет!» он то ли не слышит за свистом ветра, то ли не желает слушать. И остается только снова догонять, не оставаться одному. Не оставлять своего демона одного, что бы тот ни задумал. — Смотри, как надо! Гигантская летающая машина, приближающаяся с юго-запада, вблизи издает просто адский рёв. Азирафель чуть не теряет сознание прямо в воздухе, когда видит, как черный силуэт проскальзывает под самым ее брюхом. И триумфально описывает над ней мертвую петлю, раскинув руки, словно дополнительную пару крыльев. Ветер яростно треплет рыжие кудри. Отсюда не слышно, но видно по лицу: Кроули хохочет от восторга. Азирафель вздыхает. Он многое хотел бы высказать по поводу этого ребячества — но не может. Не имеет права. Запрещать кому-то рисковать жизнью — пусть это даже всего лишь жизнь бренного человеческого тела — может лишь тот, кому эту жизнь посвятили и отдали. А Кроули сам по себе. И волен выбирать себе развлечения по вкусу — будь то гонки по оживленным улицам на винтажном автомобиле, или игра в догонялки с самолетами. В конце концов, нельзя не признать, что и в том, и в другом он хорош. И безумно красив. Когда они опускаются, чтобы перевести дух, на стрелу башенного крана над каким-то заводским комплексом, Кроули сразу прячет крылья. Усаживается с независимым видом, упираясь ладонями по сторонам от себя, и покачивает скрещенными ногами. Со стороны это выглядит страшновато. Слишком хрупкая, слишком похожая на человеческую фигура — на тонкой жердочке в сотне футов над землей, под порывами ветра. Азирафель знает, что Кроули успеет среагировать, если потеряет равновесие — но все равно ему не по себе. Сам-то он не то что не убирает плотно сложенных за спиной крыльев, а еще и придерживается за трос растяжки, именно в этом месте прикрепленный к стреле. Может быть, именно поэтому его свободная рука тянется к руке Кроули, накрывая ее и чуть сжимая. Кроули медленно поворачивает голову и смотрит на него долго, нечитаемо, безмолвно. А следом снова отворачивается, переводя взгляд на пейзаж ночного Лондона. И Азирафель следует его примеру. — Красиво, — констатирует Кроули, наконец нарушая молчание. «Ты не знаешь, что по-настоящему красиво», — хочется сказать Азирафелю. Вместо этого он сдержанно улыбается и кивает. Но, бросив короткий взгляд на Кроули, понимает, что тот по-прежнему не смотрит на него. И отвечает все же вслух: — Да. Весьма… захватывающий вид. — Забавно, насколько люди стремятся уподобиться Творцу, — Кроули усмехается. — И вдвойне забавно, что сами обычно этого не осознают. Они сделали отражение звездного неба на земле — но не потому, что хотели воссоздать всю его красоту. Так получилось само. Каждая лампочка в отдельности — это банальная штуковина для того, чтобы облегчить себе жизнь. Чтобы не переломать ноги, спускаясь по лестнице, или чтобы машина не врезалась во что-то в темноте. А все вместе выглядит… Он крутит в воздухе рукой — свободной — подбирая подходящее слово. Азирафель решается прийти на помощь: — Величественно. — Да. Величественно. Если в этом и состоит весь план — дать человечеству накопить силу, позволить ему приблизиться к божественному уровню творения, чтобы потом стереть все это в пыль и утопить в кипящей лаве… Я тогда просто не знаю, может ли быть еще большая степень цинизма. — Боюсь, мой дорогой, — Азирафель качает головой, — о человечестве в этом плане вообще мало кто думал. Суть в том, чтобы воинство Света и воинство Тьмы вышли на бой, чтобы раз и навсегда… — Ангел, не начинай, — шипит Кроули сквозь зубы, морщась, и Азирафель поспешно прикусывает язык. — Я эту сказку знаю без тебя. И знаю, какая роль отведена в ней таким, как я. Мы существуем лишь для того, чтобы такие, как ты, перерезали нам глотки своими святыми ножичками и истыкали нас наисвятейшими огненными мечами. Плевать. Может, мы и правда заслужили. Но люди… они-то в чем виноваты? — Не говори так! — перебивает Азирафель, вскидываясь, сильнее сжимая его руку — и тут же отпуская, пугаясь своего пыла. Но говорить продолжает все с той же решимостью: — Ты не заслужил. Про всех демонов не скажу, но ты… ты точно нет. Ты ведь даже не пал, а… — Тихонько скатился по наклонной, ага, — Кроули скалится, фыркает, и вдруг резко оборачивается к собеседнику. Азирафель замечает, как он подтягивает к себе руку, которой только что касались ангельские пальцы. — Так и было. По сути. Но с технической точки зрения, знаешь ли, от этого не стало ни капельки приятнее. Просто представь, как тебя выкручивает и ломает, и выжигает изнутри, пока ты летишь через изнанку небес. Просто представь, как осознаешь после всего этого, что ты теперь враг. Враг каждому, кто еще вчера лил тебе в уши про великую божественную любовь и всеобщее братство. Навсегда. Этого не исправить, не отменить. Никаким отбеливателем не перекрасить перья… Он вдруг замолкает, осекшись. И отворачивается снова, но разглядывает теперь уже не трепещущие городские огни, а темноту под ногами. А Азирафель сидит потрясенный. И молчит, и не замечает, как побелели пальцы, с усилием вцепившиеся в толстенный стальной трос. Дело даже не в том, что Кроули никогда раньше не говорил так много о своем падении и о том, на что оно было похоже. Дело в том, о чем Азирафель не догадался сам за столько лет. Хотя мог бы, если бы думал не только о себе. — Ты поэтому так не любишь свои крылья?.. Кроули насупленно молчит. Что ж. Это явно тот случай, когда слова излишни. — Дорогой мой, — мягко произносит Азирафель. И тянется снова за отдернутой ладонью демона. Для этого ему приходится отпустить растяжку и подвинуться ближе. Еще немного ближе. Почти вплотную. Забывшись, он чуть расслабляет крылья, они перестают так плотно прилегать к спине — и именно в этот момент в них, как в парус, прилетает очередной упругий толчок ветра. Азирафель коротко вскрикивает, чувствуя, как опрокидывается назад. А в следующее мгновение его руку выше локтя сжимает цепкая рука. — О… Кроули, — только и выговаривает ангел, поджимая крылья и выравниваясь на своем насесте. И видит, что демон не поднимает головы. Не оборачивается, но держит по-прежнему крепко. — Ты бы не успел, — раздается его глухой голос. — Не развернулся бы в полете. Слишком мало практики в человеческом теле. — Хочешь сказать, дорогой… — в другое время Азирафель задумался бы, прежде чем задать этот вопрос, но сейчас он все еще слишком взбудоражен, — что у тебя ее больше? — Ага, — отзывается Кроули после паузы подчеркнуто безразличным тоном. — Я летаю иногда. Один. Это очень удобно, когда живешь на верхнем этаже, знаешь ли… Все как ты сказал: я могу заморочить хоть пол-Лондона. Но обычно это не нужно. Люди редко смотрят в небо в наши дни. Вид у него как будто даже виноватый. Азирафелю как никогда хочется обхватить его за плечи, обнять крепко-крепко, целовать в лоб, и в точеные скулы, и в упрямую тонкую линию губ — пока не оттает, не поймет, как сильно его любят с крыльями любого цвета. Не поймет, что из того, что он сам знает о себе, нет ничего такого, чего нельзя было бы доверить Азирафелю. Ничего такого, с чем Азирафель его не примет. — Понимаю, — говорит он вместо всего этого. И только легко, мимолетно касается пальцами удерживающей его руки. Которая тут же разжимается и вцепляется вместо этого в холодный металл. — Наверное, нам пора обратно, — продолжает он после короткой паузы. И бросает взгляд на юго-восток. Словно надеясь отсюда разглядеть в темноте очертания башни, у подножия которой дожидается хозяина раритетная Бентли. — От греха подальше. Осознав двусмысленность — ну, как минимум сомнительную уместность — собственной формулировки, он смущенно усмехается. И расплывается уже в совершенно счастливой улыбке, когда Кроули неожиданно усмехается в ответ, искоса бросив на него первый после своего отчаянного монолога взгляд. — А раз уж нам все равно добираться туда тем же путем, что и сюда… — окончательно смелеет он, — то я, с твоего разрешения, воспользуюсь предоставившимся мне уникальным случаем и возьму несколько уроков перемещения в воздухе при помощи подъемной силы, создаваемой… — Зануда ты, ангел, — фыркает Кроули, уже откровенно веселясь. — Чопорный зануда. Полетели. Покажу тебе пару приемчиков.

***

В этот вечер ангел узнал, что переворачиваться в воздухе совсем несложно: нужно только по-особенному держать плечевой сустав и ни в коем случае не ослаблять взмахи, пока не достигнешь нужного положения. Узнал, что косая и даже мертвая петли ему вполне под силу. Узнал, что в соревнованиях наперегонки он порой бывает даже лучше Кроули (если, конечно, тот не поддавался самым бессовестным образом). Но главное, что он узнал — это то, что, судя по всему, прекраснейшего на свете зрелища теперь в его жизни будет больше. Гораздо, гораздо больше, чем во все прошлые века.