Повешенный

Он никогда не любил розы.

      Вычурные, излишне броские, до искр в глазах вызывающие. Ему жутко хотелось выдрать шёлковые, обманчивые лепестки, изрезав себе руки острыми шипами. Люди восхваляли их, говорили о любви, сводящей с ума страсти. Но он был другим. Он видел в них лишь омерзительное двуличие, прелестную обёртку, что однажды безжалостно воткнёт тебе нож между рёбер, с безумием в смеющихся глазах глядя на то, как ты захлёбываешься собственной кровью. Они отталкивали. Вызывали неконтролируемую злость. Хотелось сжечь, выбросить в окно, разорвать на кусочки и растоптать. Стереть с лица Земли.       То была не ласковая, нежная азалия или капризные цветки сочной и яркой камелии. Это были цветы ненависти ко всему сущему. К самому себе. Ведь он ненавидел видеть в больших букетах своё отражение. Знать, что ты такой же — лицемерный и ненастоящий. Когда ты улыбаешься через силу, а по твоим венам льётся исчерпывающее и гнетущее безразличие. Когда слёз уже не осталось, а твоё нутро сплошь и рядом взрастило огромные ядовитые иглы. Но остаётся терпеть. Закрывать уставшие глаза и играть в дурака, задорно хохоча и действуя другим на нервы, пока на теле расцветают новые уродливые шрамы. Он был чудесным, утонченно пахнущим цветком, не знающим жалости и мечтающим только о том, чтобы его клумбу, наконец, снесли. Буквально уничтожили. И даже сейчас, понуро глядя на аккуратный цветок в руках, он изо всех сил сдерживался, чтобы не оставить от него один только стебель.

«Ты и роза едины. Знай цену собственной жизни».

      Светло-голубые лепестки мозолили глаз, норовили сыграть в «любит» — «не любит», причиняя самому же себе адскую боль. Пожалуй, Дазая иной раз останавливало только это, отчего парень раздражённо фыркал и лишь крепче сжимал розу длинными пальцами.       Здесь было до звона в ушах тихо. Высокие потолки и стены, окрашенные в каждом коридоре в разные цвета, большие и маленькие картины в узорчатых рамах, отливающих золотым от света ламп. Он мысленно считал свои глухие шаги и внимательно исследовал каждый уголок таинственной галереи. Ему здесь нравилось. Не было нужды притворяться, потому что никто его, кроме изящных безголовых статуй, не видит.       Потрясающие воображение произведения искусства и вправду были для Осаму своеобразной отдушиной. Он подолгу вглядывался в каждый мазок на холстах и видел в этом глубокий смысл, сравнивал написанные талантливым художником сюжеты с собственной жизнью. Они оставляли неизгладимый отпечаток на его сердце, хотелось большего. Он до сих пор не мог перестать думать о комнате «лжецов» и непревзойдённой даме в красном, чья лёгкая полуулыбка заставляет млеть. Каштановые волосы, мягкие, правильные черты лица и облегающее платье, украшенное тонкими кружевами. Он в самом деле восхищался безымянной женщиной, глядящей на него из-под длинных ресниц и сверкающей своими большими рубиновыми глазами. И даже тогда, когда она моргнула, приобрела хищный оскал и потянулась к перебинтованному горлу, он не изменил своего мнения. «Словно сошла с картины» — усмехнувшись, подумал он, со всех ног убегая от предупреждающего рычания и противного скрежета рамы об пол.       Осаму не боялся смерти. Он боялся того, что может ей предшествовать. Нескончаемые мучения, испепеляющая боль, сминающая органы и вырывающая их с противным хлюпом. Сами мысли об этом убивали изнутри. И в один момент он понял. Понял, что ему нравится. В самом деле нравится находиться в таком состоянии вечного страха. Ведь быть на волоске от смерти — тоже своего рода извращение. «Запретный» плод и желанный наркотик. Бешено колотящееся сердце и прилив адреналина — это то, что позволяло почувствовать себя, наконец, живым. Понять, что ты всё же не растерял вконец свою человечность, что ты ещё можешь испытывать эмоции, желать и ощущать что-то кроме приевшегося равнодушия. Это было то, чего ему так не хватало. И сейчас, пробегая многочисленные и нескончаемые коридоры, ему впервые по-настоящему захотелось жить. Даже если придётся постоянно бежать и скрываться от опасности. Даже если придётся остаться здесь навечно.       А потом он встретил его, человека, что совершенно не вписывался в хаос, царящий вокруг. Он был несколько чужеродным, будто «не от мира сего». Лишний элемент в композиции, выбивающийся из общего ряда. Это раздражало. Рыжий, чрезмерно вспыльчивый и колючий, презрительно смотрящий исподлобья и постоянно поправляющий нелепую красную ленту на шее, отдёргивая следом чуть задравшуюся белоснежную рубашку. В мальчишеских руках прокручивалась прекрасная алая роза, напоминающая скорее запёкшуюся на одежде кровь, а глаза бегали по насмешливому лицу напротив. Они невзлюбили друг друга с первой секунды. Злоба, сшивающая их разговоры, была сильна. Со стороны слышались только издёвки, агрессивные замечания и укоры, как и готовность в любой момент бросить спутника на растерзание выходцев из-под кисти умелого художника. Но этого не происходило. Они, противореча своим же громким словам, продолжали протягивать руку, вырывать из хватки жутких манекенов, предупреждать об опасности и караулить, пока другой забывался во сне. И это казалось правильным. Скорее даже само собой разумеющимся. Ведь они вынуждены это делать. Буквально обязаны, чтобы не оказаться один на один с собственным эгоизмом и существами, созданными в период творческого забвенья. По крайней мере, они заставляли себя в это поверить.       — Что ты делаешь? — раздалось сзади немного сонно, после чего подросток поравнялся с наредкость молчаливым Дазаем.       — Не видно? — без особого энтузиазма спросили в ответ.       — Не назвал бы тебя ценителем искусства, — раздраженно бросил Накахара, устремив свой взгляд на висящую перед ними картину.       — А я таким и не являюсь. Наступила неловкая тишина. Они, не говоря ни слова, разглядывали аккуратные линии, стараясь уловить тот всплеск эмоций в картине, который переживал автор на момент написания. Вдохновение? Любопытство? Страх? Чуя поморщился. Он не мог уловить, что именно за предмет был нарисован, мечась в неловких догадках. Глаза растерянно переметнулись на серебряную табличку под большим холстом.       — «Без названия»? Она так называется или у неё просто названия нет?       — Кто знает. В этом даже есть что-то таинственное.       — По-моему, это глупо.       — Почему? — брови Осаму поползли вверх.       — Наверняка этому Гуэртене было просто лень придумывать. Я полностью уверен, что он даже сам не понял, что нарисовал.       — А я полностью уверен, что это именно ты здесь ничего не понял. Мне, вот, например, даже нравится. Хотел бы я, чтобы мой портрет висел здесь, на этом месте. Даже название было бы… символичным. Чуя возмущённо посмотрел на стоящего рядом, но ничего не ответил, сгорая от подступившей злости.       — Пора уходить, — через пару секунд коротко заключил Дазай, развернувшись на каблуках чёрных лакированных туфель и направившись к двери. Рыжеволосый встрепенулся и, поправив свои тяжёлые ботинки на тугой шнуровке, последовал за ним. Иной раз он неосознанно обращал внимание на то, насколько расслабленно Осаму держится. Даже его тёмно-синий вязаный жилет, расстёгнутая на несколько пуговиц рубашка с закатанными рукавами, коричневые брюки, развязная походка и снисходительный тон — всё это выглядело так просто и одновременно гармонично, что у Накахары голова буквально шла кругом. Откуда столько бинтов — он не знал, да и знать не хотел, пускай любопытные и отчасти постыдные мысли изредка закрадывались в глубину неокрепшего сознания. Его волновало лишь то, почему этот унылый обладатель карих глаз чувствовал себя максимально комфортно в настолько напрягающей обстановке. Иногда Чуя даже ловил себя на том, что сравнивает его с очередным чудовищем, сошедшим с изрезанного вдоль и поперёк холста, который, будто обнимая, обрамляли бы синие, увядшие розы. Он был человечен, несомненно. Так же осторожно вглядывался во мрак одинокой комнаты на очередном этаже, разглядывал размазанные по полу краски, вслушивался в тихую игру на рояле, задорно говоря испуганному Чуе, что это не более, чем последствия его расшатанной психики. Но он так же дёргался от внезапно выскочивших из стен когтистых рук и резких звуков, старался усмирить сбившееся дыхание, упрямо не смотрел на цветные «кровоподтёки» у картин и судорожно, с лёгким трепетом, разгадывал всё новые и новые загадки. Но иногда, если повезёт, голубоглазому удавалось поймать короткую улыбку, необычный блеск в глазах у спутника. И он не мог понять, почему. Это место представляло жизненную опасность. Так почему Дазай не переставал восхищаться?       — Ты хочешь выбраться отсюда или нет? — вдруг спросил Накахара, ища глазами вазу для поредевшей синей розы и злясь на бездействующего и слишком умиротворённого подростка, чья жизнь могла оборваться в любую секунду. Осаму только загадочно улыбнулся.       — «Когда роза завянет, ты тоже завянешь». Слышал об этом? Молчание.       — Ты, тупоголовый придурок, — Чуя начал закипать. — Тебе жить надоело? Зачем на рожон лезешь? Снова нет ответа. Рыжеволосый разочарованно вздохнул, подойдя к «Вечному благословению», покоящемуся в углу и аккуратно опустив туда чужой стебель. Роза мгновенно расцвела, хвастаясь чудесными, насыщенными лепестками и новыми шипами, накренившись следом под собственным весом к стенке изумрудной, чуть поблёскивающей вазы. Дазай не прекратил улыбаться.       — Просто хотел убедиться, что тебе на меня не всё равно. Чуя ему нравился. Даже слишком. Он не знал наверняка, было ли то последствием нахождения в развратившей ум галерее или что-то иное, но факт остаётся фактом: с ним он мог почувствовать себя собой. Впервые за много лет. Огрызаться, по-мальчишески забавляться за счёт глупых шуток и мелких издёвок. Но быть тем, кем ему хочется быть. Накахара пыхтел, злился, но позволял. И это притягивало больше всего. Дазаю нравилось. Настолько, что он хотел бы быть ближе. Довериться, подпустить к себе хотя бы на расстояние вытянутой руки. Но, к сожалению, это невозможно.       — Давай же, твою мать! Хватайся, ну же! Чуя красивый. Картина, в которую он, не раздумывая, прыгнул, тоже красивая. Осаму даже показалось, что среди иных посетителей «Поддельного мира» на холсте он может разглядеть своих родителей, оставшихся в настоящей галерее. Но какое это теперь имеет значение?       — Дазай! Здесь чёрные стены. Место, в котором они находятся, полностью повторяет реальность, за исключением некоторых деталей. Это даже забавно.       — Ну же! Протянутая рука дрожала. Он волнуется?       — Не стой, как истукан! Интересно, с кем он пришёл на выставку? Наверное, у него очень симпатичная мама.       — Осаму, — Накахара нахмурился, вновь требовательно протянув ладонь. — Пойдём. Не делай глупостей. Кареглазый прокрутил свою розу в руках. Они проделали большой путь. Они страдали, бегали, искусно избегали смерти, ругались. И вот он, выход. Но…       — Было приятно познакомиться, Чуя, — кротко улыбнувшись, отметил Дазай. Он легко помахал опешившему Накахаре и собрался уходить.       — Стой! Дазай, чёрт! Остановись! — рыжеволосый сорвался на крик, стискивая границу между реальностью и иллюзией, где ранее находилась начищенная рама. — Идиот, стой! Дазай! Это глупо! Ты… Ты же умрёшь здесь! Вернись! Но Осаму уже давно скрылся за поворотом. Чуя ещё долго смотрел ему вслед, не веря собственным глазам и переваривая происходящее, пока обречённо не вздохнул, спрыгнув с картины на другой стороне.

***

      — Ах, вот ты где, — стук каблуков вернул в реальность. — По всей галерее тебя ищу. О… Заправив розовый локон за ухо, женщина заинтересованно посмотрела на объект наблюдения сына.       — Какая… необычная картина. Ты так её разглядываешь. Понравилась?       — Не знаю, — честно ответил Накахара. — Она странная.       — Почему же? Чуя кротко пожал плечами.       — Когда я смотрю на неё, мне почему-то становится грустно. Женщина задумалась. Молодой человек на картине выглядел, на первый взгляд, самым обычным. Он, изображённый немного тускло, сжимал в руке синюю розу, цепляясь за неё, как за последнее спасение. Вокруг тонкой шеи был обмотан длинный стебель с острыми, впивающимися в нежную кожу шипами, тянущийся куда-то наверх. Проходила смутная ассоциация с петлёй, отчего мать передёрнуло. По щекам нарисованного персонажа текли цветные слёзы. Ему явно было больно, но на губах застыла ледяная усмешка.       — Я где-то читал, что Гуэртена почти никогда не рисовал с реальных людей, так почему…       — Я думаю, — перебив парня, женщина погладила его по спине, легонько подтолкнув к выходу. — Что она не очень благоприятно действует на психику. Пошли, отец нас уже заждался. Чуя только молча поплёлся следом, последний раз обернувшись на холст. В голове была каша, разрываемая только чьим-то голосом, вырванным, словно, из далёких воспоминаний.

«Твоя роза красивая, Чуя. Слишком красивая, чтобы быть настоящей». «Ты видел «Даму в красном»? Соблазнительная, правда же?». «Эти синие куклы такие жуткие. Как думаешь, можно забрать одну?». «У тебя смешные шорты. Мама выбирала?». «Как думаешь, почему у нас по восемь лепестков на розах? Дело в возрасте?». «Хотел бы я, чтобы мой портрет висел здесь, на этом месте».

      — Чуя, ключи у тебя?       — А, да, — он залез в карман, выудив оттуда связку и случайно зацепившуюся за неё клубничную конфету.

«Тебе нравятся конфеты, Чуя? Можешь забрать, я всё равно такие не ем».

Накахара замер. Руки затряслись, а глаза испуганно распахнулись.

«Было приятно познакомиться, Чуя».