Ни раздумья, ни молитвы

      Когда я впервые её увидел, в голове тут же заиграли строчки из песни Arctic Monkeys «Baby, I'm Yours» и всё словно стало каким-то малобюджетным, но до хрена чувственным фильмом, над которым явно бы рыдала куча наивных девчонок. Я — подвыпивший, стриженый практически под ноль — беспризорно трусь в компании точно таких же малолетних и до охуения отмороженных торчков и, как обычно, громко ржу над тошнотворно пошлой шуткой своего ебанутого друга Ганса, которую он нагло адресовал спешно проходящей мимо девушке. А она и вправду была хороша, я даже решил свистнуть вслед этой сучке. Кто ж знал, что она окажется настолько красивой: никем не тронутая, мило улыбающаяся, в обычном и совершенно лёгком, разлетающемся от любого дуновения ветра платье, прям вылитая хиппи-красотка, чьё очарование заключалось лишь в простоте и добродушии, однако ко всему этому ещё добавлялись голубые глаза, которые были аккуратно и бережно подведены коричневым карандашом, и ровные тонкие губы, подчёркнутые тёмно-лиловой помадой, что в итоге создавало этакую сочную смесь андеграундной шлюшки с душой ребёнка цветов. У меня даже в башку сдуру закралась мысль: я просто ещё не до конца отошёл от герыча, ведь товар у Пола, откровенно сказать, говно, но бабок слишком мало, поэтому на большее даже не стоило надеяться. Девушка тем временем, словно Мэрилин Монро, ещё не убитая жизненным дерьмом, скромно поправляла выбивающиеся пряди коротких русых волос, смотря на меня как на ёбаного героя-повстанца, каким в реальности я не являлся вовсе. — Вы не знаете, как дойти до… — я вроде слушал, а вроде бы и нет, вместе с тем замечая краем глаза мерзкие ухмылочки своих дружков, скользящих по нехилым изгибами её тела облизывающимися взглядами. А не пошли-ка бы они всей толпой на хуй? Нехер пиздеть, я уже мысленно забил эту девицу, поэтому твёрдо для себя решил: надо, как можно скорее, выебнуться и сыграть в блядского рыцаря, пока шакалята не одичали в край. — Слушай, долго объяснять, но с радостью могу показать, — если бы мой дед увидел, что я распетушился перед ней, как раздолбанный обсос, то точно надавал бы смачных таких пиздюлей. Но старик давно помер, поэтому без угрызения совести, деловито выкурив сигарету, кинул чибон в сторону и, шмыгнув напоследок носом, с наслаждением победителя предложил своей даме ручку, пока компания додиков недовольно освистывала нас и бешено сверлила глазами, якобы я весь такой охуевший забрал их мизерный шанс присунуть кому-то сегодня. Эх, не ваш день, ребятки, не ваш, мать его, день.       Шли мы, значит, такие хиппозные, её, небось, родители выгнали из дома, вот и довелось шляться по всяким сомнительным местечкам со мной. Не, ну, а чо? Я уже давно весь на кайфе, представил, что мы, как Томми и Рози из фильма «Гангста Love», шлёпаем грабить зажравшихся итальянский мафиози. Чем не романтика? — Я Люси, кстати, — её голос был такой приятный и до странности спокойный, что мне хотелось крикнуть: «Какого чёрта, я же могу быть двинутым насильником, который любит до ломача вытрахивать таких божьих одуванчиков где-нибудь в грязных и заблёванных подворотнях!» — Бен, — отвечаю, а сам пытаюсь понять: как же далеко в ней сидит бунтарская шваль, каким образом её можно пробудить и кто же всё-таки эта Люсиль на самом деле? — Почему ты назвала адрес больницы? — Там лежит моя бабушка, — она вдруг вся поникла, негромко шмыгая носом, её худенькое тело начало мелко дрожать: на улице уже темнело, а она разоделась нихуя не по погоде. — Эй, Люси, всё путём, — неожиданно для самого себя, я вдруг понял, что мне жаль её, ведь явно всё не так просто, как кажется. Поэтому я быстро снял с себя старую джинсовку, насквозь пропахшую дешёвым пивом и сигаретами, и протянул ей. — На, накинь, а то совсем окочуришься, — она легонько улыбнулась и робко взяла куртку, поди подумала, что я заебись какой внимательный парень, хотя, посмотрев на меня, такое и под ширевом не скажешь.       До больницы тащиться оставалось недолго, поэтому, чтобы весело скоротать время в дороге, я начал в спешке собирать всякую пиздабольскую херню, которая только приходила мне в голову. Если честно, не особо надеялся на успех, но, на удивление, Люсиль внимательно слушала и довольно часто смеялась, пока я с небывалым энтузиазмом рассказывал ущербнейшие истории своей свободной жизни. Сама она в город прибыла недавно, переехала сюда из Окленда со своей бабулей. Её мать, Сара, некоторое время торчала на каких-то изготовленных кустарным способом солях, которые вскоре начали основательно подрывать ей крышу: состояние становилось чертовски нестабильным, а настроение менялось по несколько раз в день. Например, в понедельник она заботливая мамочка, во вторник конченая нарколыга, а в среду до пизды довольная жизнью домохозяйка. И так повторялось вновь и вновь, каждый чёртов день. И, ясное дело, это никак не могло кончиться хэппи эндом. Только не в реальной жизни.       Отца вся эта поебень вскоре замурыжила настолько, что он, послав всё к хуям, с радостью отмаршировал к чистенькой тёлочке. Да, пиздецки крут, но какой нормальный мужик оставит любимую дочь со слетевшей с катушек мамашей? Кстати, после этого Сара ещё усерднее пустилась в увлекательный трип по шизанутым мирам своего сознания, бросив малышку Люси практически на произвол судьбы. Благо, бабка была ещё жива и в состоянии взять над ней правильную опеку. Окончательно общение с матерью перешло на нет, когда Люсиль было шестнадцать: Сара в состоянии острого фанатизма наткнулась на невъебическую промывальню мозгов под названием «Древо жизни», где ей наконец помогли завязать с наркотой, что, кстати, хорошо, иначе бы её точно ёбнул передозняк.       Если рассудить, то это вполне логично: у тебя тупо не остаётся времени, чтобы подумать о чём-то ином, кроме Иисуса, ведь они молятся день и ночь, как перевозбуждённые любители кислоты. Стопудово, их там чем-то зомбируют, чтобы потом управлять, как безмозглыми скотоёбами. Не без давления их побуждают отказаться от всего, что только будет в угоду для шишек сект: телефон, телевизор, совершенно любое средство связи с внешним миром. Без малейшего угрызения совести заставляют засунуть в сраку и семью, ведь родня, по их словам, это оружие в руках дьявола.       За бурным балабольством я и не заметил, как мы оказались у входа в больницу, где наша цветочная девочка начала вдруг усердно порываться вернуть куртку назад, искренне улыбаясь своими голубыми глазами, редко покрытыми блёклыми крапинками. — Тебе ещё назад идти, а по утрам тут охренеть как холодно. Лучше дай свой номер, а я приду, как будет время, и заберу. Всё, всё, не хочу слушать никакую муть, ручку и листок возьми во внутреннем кармане, — она закатила глаза, будто я целый час её тут уламывал, но всё-таки, согласившись, бегло начала царапать на жёлтой бумаге неровные цифры. — Как придёшь за курткой, заходи на чай, Бенни, — посильнее укутавшись в мою позорную шкетку, она с благодарностью протянула мятый листок и уже через секунду резво поскакала по сырым ступенькам, ненароком вертя задницей так, что у меня сразу невыносимо заныли яйца. Поэтому, когда Люсиль уже давненько как скрылась за стеклянными дверями, я всё продолжал шароёбиться возле больницы, сверкая идиотской лыбой и бессмысленно надеясь на её скорое возвращение.