Котенок

Улицы пустеют слишком быстро, стоит только стрелке часов подползти к двенадцати. Что уж говорить о более позднем времени. И это плюс к тому, что потрошитель в последнее время стал часто выходить на охоту. Поэтому я очень удивляюсь, застав обжимающуюся парочку в одном из переулков, пока медленно выезжаю из соседнего проулка, покидая место вчерашнего убийства, проверив все несостыковки. В городе, конечно, нет комендантского часа, но вот так шарахаться по ночам, когда где-то рядом бродит серийник, — по меньшей мере неразумно. Машина останавливается, я достаю мигалку и ставлю её на крышу для проверки, включая сирену пару раз. Свет озаряет улицу, и я замечаю, что омега, кажется, не очень-то доволен сложившейся ситуацией, а альфа настолько увлечён процессом, что даже сирена его не испугала. — Да что за день сегодня, — выругавшись и отрубив маячок, я выхожу из доджа, выбрасывая недокуренную сигарету в сторону. — Эй, — в несколько шагов преодолев расстояние между нами, я громко окликаю альфу, которого маленький парнишка тщетно пытается оттолкнуть. Он оборачивается, неповоротливый и ещё плюс ко всему немного пьяный; я слышу: "Дождись очереди", а спустя секунду один точный удар слева заставляет вепря отшатнутся назад, отступая. Альфа хочет что-то сказать; я подхожу ближе; тот выбрасывает правую руку, но я легко уворачиваюсь, ловлю её в захват, заламывая ему за спину, ногой ударяя по голени и ставя его на колени. Всё просто: преступник слишком медленный для меня. Пара минут — и мужчина падает без сознания, пойманный в удушающий захват. Ещё минута — и на нём наручники. — Урод, — презрительно сплёвываю под ноги в сторону пьяного придурка, представив на секунду, что на месте того паренька мог быть мой сын, а обернувшись, замечаю, что омега сполз по стене вниз. — С вами всё в порядке? — приходится подойти к нему ближе, присаживаясь напротив, внимательно разглядывая. Альфа вряд ли успел что-то сделать. Но я слышал всхлипы. И то падение... Возможно, его нужно отвезти в больницу. Выжидая положенный по уставу срок, я даю юноше ещё немного времени, но даже спустя пять минут так и не получаю ответ на свой вопрос. Омега весь сжимается и трясётся, крепко зажмуривая глаза. Я замечаю кошачьи уши. В подворотне темно, но всё же его удаётся внимательно рассмотреть, когда тот поднимает голову. Мне кажется, что я где-то видел его: слишком запоминающееся лицо у парня. Меня настораживает такая его реакция, поэтому я продолжаю сидеть на месте, попутно отправляя сообщения патрульной машине, чтобы те приехали и погрузили нашего бухого товарища. — Он что-то успел с тобой сделать? — Ещё раз внимательно осмотрев омегу, я вижу, что рубашка расстёгнута только наполовину, остальная одежда в порядке. Наверное, он сильно испугался. Я делаю свои выводы, когда парнишка слишком резко дёргается и смотрит на меня немного удивлённо, словно ожидал увидеть кого-то другого, снова ничего не отвечая. Спустя ещё некоторое время он всё-таки отмирает, будто выходит из какого-то транса, оглядывается, ёжится от порыва ветра и начинает с остервенением растирать кожу на шее в том месте, где его касались губы вепря. — Стой, не делай так. Ты сотрёшь все улики, и его не удастся упрятать надолго, — омега немного растерянно осматривает тело в отдалении, после чего сжимает зубы, и в глазах мелькает ярость, что, конечно, понятно. Я бы сам с большим удовольствием придушил придурка. — Я из полиции, офицер Мин, — распахнув кожанку, я показываю значок, после чего протягиваю продрогшему юноше руку, намереваясь помочь. — Нужно отвезти тебя на освидетельствование и потом в участок, чтобы оформить заявление. Я могу позвонить кому-то из близких, если сам не в состоянии, — с жертвами насилия мне редко приходилось иметь дело, ведь моя публика — это растерзанные трупы или же их части. Парень немного с опаской, но всё же принимает помощь. Он слушает внимательно, убирая руку, которая слишком долго сжимала мою ладонь, но говорить ему об этом не хотелось, когда тихий обрывистый шёпот срывается с губ и омега отводит взгляд. Парень кажется мне загнанным, дёрганым и немного диким, но помощь всё же соглашается принять, даже кивает в знак благодарности. — Тогда я отвезу тебя сам, — я устало выдыхаю, ведь собирался оставить его на патруль и поехать домой отсыпаться, но мальчишка говорит, что никого нет, и тогда мне становится понятно, почему он такой. Я и сам был таким же, пока у меня не появился Джинхо. — Ты, наверное, замёрз? — прохладный ветер забирается под куртку, отчего мне хочется скорее попасть в тепло. — Идём, отведу тебя в машину, — я всё равно собрался оформлять его сам, значит, нет смысла торчать в этой подворотне. Пока мы медленно идём в сторону машины, я замечаю мелкие детали в поведении парня. Всё так же, как было со мной: недоверчивый взгляд исподлобья, обострённое чувство самосохранения; он даже не заметил, что рубашка нараспашку, пока я не сказал о ветре, что означает одно — на себя ему плевать. Странно, но мне почему-то нет. Я говорю омеге подождать, усаживаю на переднее сидение, ведь заднее полностью завалено барахлом, с которым можно было провести время с сыном, когда эта минутка появится. Я даже предлагаю перекусить крекерами, всегда лежащими в бардачке на случай, если Джинхо захочет есть. Патруль довольно быстро оформляет вепря, но я всё равно успеваю замёрзнуть, изредка оборачиваясь на парня, сидящего на переднем сиденье моей машины. Мне становится интересно, что с ним случилось в прошлом, раз он такой зашуганный. — Холодина, — дверь открывается и я наконец-то оказываюсь в долгожданном тепле, подставляя руки под поток горячего воздуха. — Сейчас поедем, пристегнись, — когда замечаю, что он всё-таки поел, я улыбаюсь, но ничего не говорю, и только после того, как омега застёгивает ремень безопасности, трогаюсь с места. Он, конечно, не шестилетний мальчик, но привычка никуда не делась. — Имя своё хотя бы скажешь? — Чонгук... — парень сглатывает и очень тихо шепчет. Я открываю рот, чтобы представиться самому, но в салоне звучит сигнал вызова, нарушая мою попытку наладить контакт. — Прости, я должен ответить, — сперва хочется сбросить вызов, но на экране высвечивается номер дома, небольшая тревога появляется, поэтому я поспешно вставляю гарнитуру в ухо, принимая вызов. — Слушаю, госпожа Ван, — пожилая омега, присматривающая за сыном, сообщает, что малышу приснился кошмар и тот напрочь отказывается снова ложиться, пока не поговорит со мной. Я вздыхаю и прошу её передать трубку сыну. — Что такое, солнышко? Приснился плохой сон? — говорю тихо, слыша: "Папочка, когда приедешь домой? Я хочу поспать с тобой". — Очень скоро, лисёнок. Папе нужно наказать одного плохого дядю, который обидел хорошего, — слышится недовольное сопение и следом капризный голос: "А вдруг сегодня будет дождь, папочка?" — Обещаю, что, когда ты проснёшься, я буду дома и даже привезу тебе тех кексов, которые ты так любишь, — слышу в трубке тишину, и это означает почти победу. — Ну что, договорились? — не успеваю закончить последнее слово, как он произносит: "И банановое молоко". — Хорошо, и банановое молоко, — я широко улыбаюсь, продолжая смотреть на дорогу, даже на секунду забывая, что в машине не один. — Теперь передай трубку тёте Сохи и ложись скорее спать, лисёнок. Я тебя люблю, — слышу в трубке: "Я тебя больше, папочка", снова улыбаюсь, а затем предупреждаю госпожу Ван, что могу задержаться до самого утра и прошу остаться подольше, обещая заплатить дополнительно. — Прости, он не может уснуть, если не поговорит со мной, — вспоминаю о пантере, что собирался опросить по дороге в больницу. Моя болтовня по телефону с сыном — это не то, что тот, вероятно, хотел бы услышать сразу после попытки изнасилования, и я уже было собираюсь начать разговор, но тут мне снова не везёт, потому что мой додж как раз въезжает на парковку скорой помощи. В больнице всё проходит гладко, хоть Чонгук выглядел так же напугано, но к этому прибавилось ещё и чувство отвращения: видимо, он не особенно любит медицинские учреждения. На мои вопросы парень отвечал довольно чётко и сразу, не теряясь и не путаясь в показаниях, выполнял всё, что ему было сказано, благодаря чему освидетельствование прошло очень быстро. Мне пришлось дать ему свою запасную одежду для тренировок, и уже ближе к моменту рассвета мы сидели в машине, готовой тронуться с места, пока я не поймал затравленный печальный взгляд, направленный в окно. — Знаешь, я проголодался. Не против, если мы заедем поесть? — наверняка, омега собирался возражать, но громкое урчание у него в животе ответило раньше, оставляя на моих губах мимолётную улыбку. Сейчас раннее утро, и я знал только одно место в городе, где нас могли сытно накормить вкусной едой. — Пристегнись, — пустынные улицы сменяются одна за другой, пока я выруливаю на северный проспект, ведущий к морю. — Я хотел бы узнать, — тихий голос звучит в тёплом салоне. Я, не ожидавший, что омега заговорит, немного дёргаю ухом, ожидая, что же его так волнует. — Это всё может остаться... без огласки? — довольно странное желание, но не такое уж редкое: всё же дела о насилии слишком сложные для жертв в эмоциональном плане. — Просто... не хочу скандала и статей о своей личности. — Расследование может быть закрытым, не беспокойся, — голос хоть и звучит неуверенно, но всё же он заговорил первый, а значит, шок постепенно проходит, давая возможность наладить хоть какой-то контакт. После моих слов он облегчённо выдыхает и, кажется, совсем расслабляется. Я вспоминаю, что уже несколько часов не курил, на секунду цепляя взглядом пачку на приборной панели, но кто знает, как он отреагирует на сигаретный дым: от того парня в переулке тоже несло куревом, поэтому я решаю, что потерплю ещё немного. — Понимаю, что большинство фильмов ужасов так начинается, но не бойся, я совсем не тот парень на трёхколёсном велосипеде, — когда моя машина сворачивает к докам, омега немного хмурится с опаской, поглядывая в мою сторону, и лис снова старается отшутиться. — Идём, — додж паркуется на крошечной стоянке перед двухэтажным зданием, которое украшено бледными огнями, надёжно спрятанное межу металлическими контейнерами и стоящее у самой воды. Как и думал, тут совсем тихо в это время, ветра почти нет. Я выхожу из машины, обойдя её, открываю пассажирскую дверь, помогая Чонгуку выбраться. — Я не смотрю ужастики, так что не понимаю, к чему Вы клоните, — парень обращается ко мне на "Вы", очевидно, из-за возраста, тихо благодарит, выходя из машины, и поспешно идёт следом, кутаясь в мою куртку, которую я отдал ему ещё в больнице. Ветер ледяной, а на мне только тонкая футболка, и я надеюсь на то, что внутри никого, ведь мою портупею спрятать не под чем. — Тётушка, — я довольно громко зову хозяйку, когда мы оказываемся внутри. К счастью, тут совсем пусто: ещё два часа до утренней смены. — Накормите нас? — я прячу парня за своей спиной, широко улыбаясь сонной женщине, которая, узнав меня, приподнимает уголки губ. — Я сам спущусь, спасибо, — она хочет спросить, куда подать еду, но я перебиваю её, говоря, что заберу сам. Всё же мы разбудили её своим появлением, и мне не сложно. — Идём, — я оборачиваюсь, не переставая улыбаться, указывая парню на лестницу, ведущую на второй этаж. Внутри тепло и пахнет домом, именно так, как я запомнил, хотя и не был здесь довольно долго. — Погоди, нам ещё выше, — я замечаю, как омега присаживается за один из столов на втором этаже, снимая куртку, вероятно, уже согревшись. Я подхожу к нему, беру свою кожанку и иду в самый дальний угол комнаты, после чего тяну за верёвку под потолком, опуская вниз скрытую лестницу, ведущую на чердак. — Полезай, тебе понравится, а я принесу поесть, — улыбнувшись, я вручаю ему свою куртку, после чего отправляюсь на кухню, чтобы забрать наш ужин. Я обожал это место в детстве: на чердаке была крошечная мансарда, заваленная подушками, с низким столиком посередине и огромным окном во всю стену, из которого открывался вид на реку и ночной город, терявшийся где-то на линии горизонта. Я не был здесь уже очень много лет и, если честно, не знал, зачем привёз его именно сюда. — Спасибо, тётушка, — я быстро спускаюсь, забирая у хозяйки две тарелки готовой лапши, после чего, кое-как изловчившись, оказываюсь на чердаке спустя всего пару минут. Как я и думал, тут ничего не изменилось с моего последнего визита, не считая того, что подушек стало ещё больше. Взгляд цепляет маленькую фигурку у окна: омега сидит неподвижно, совершенно не замечая, что он не один, и я застываю на месте, боясь его потревожить. С улыбкой на губах он кажется умиротворённым, даже счастливым, как-то слишком мило обнимает подушку обеими руками и в моих шмотках выглядит особенно трогательно и беззащитно. Комната становится уютной и тёплой, я чувствую себя глупо, когда ловлю себя на том, что рассматриваю его нечёткий профиль в полумраке. — Красиво, правда? — я решаю, что стоит срочно нарушить эту спокойную тишину, пока мне это не начало нравиться. — Очень, — Чонгук замечает меня не сразу, все ещё улыбаясь. Я замираю, но с места так и не двигаюсь, продолжая наблюдать. Он внимательно рассматривает реку за окном, прикасается к стеклу, которое от контраста температур запотевает под тёплой ладошкой омеги, а когда он убирает её, оставляя след, парень переводит взгляд на меня, и я залипаю на эту картину. — Я сейчас кое-что сделаю, ты только не пугайся, — я ставлю обе тарелки на стол, когда он усаживается за него, включая настольную лампу. Ворот на моей футболке слишком широкий, и я то и дело смотрю на острые плечи и тонкие ключицы, и эти отметины, оставленные вепрем, почему-то раздражают. — Вот так тебе будет удобнее, — я подхожу к нему сзади, потянув края ворота футболки, завязываю их узлом у него между лопаток, делая вырез заметно меньше, скрывая ключицы и пряча всё то, что, как мне кажется, он не хотел бы показывать. — Надеюсь, ты любишь лапшу с морепродуктами? Здесь она лучшая в городе, — усаживаясь напротив, улыбаюсь и пододвигаю тарелку Чонгука ближе к нему. — Мы вроде как едим рыбу, — Чонгук настороженно прислушивается к тому, что я делаю за его спиной, после чего благодарно улыбается и кивает. — Точно, прости. Довольно глупо вышло, ты ведь кот, — гениально Юнги. Конечно, он ест рыбу. — Знаешь, а я ведь не был здесь несколько лет, — я пытаюсь перевести тему, прикидывая в уме, сколько времени прошло с тех пор, но выходит провально. — Не все кошки едят рыбу. Саваннские так вообще не понимают и на дух не переносят, — Чонгук пожимает плечами, словно я сморозил невероятную глупость, и выглядит сейчас довольно мило. — Почему не посещали это место? — Ладно, ладно, я понял, это был кошачий расизм, мои извинения, — мимолётно поднимаю руки вверх на уровень лица ладонями, повернутыми к нему, в знак капитуляции. — Мой отец работал в этих доках, — задумавшись, я не знаю, стоит ли говорить, но какая-то странная спокойно-уютная атмосфера располагает. — И он часто брал меня с собой на смену, потому что маме приходилось тоже работать, — я немного напрягаюсь, вспоминая, что по большей части они стали жить такой жизнью, потому что я был неправильным. — Я встречал с ним рассвет здесь, завтракая такой же лапшой, прежде чем он уходил на весь день, оставляя на попечение тетушке, — воспоминания приятные, поэтому я улыбаюсь, бросая взгляд на реку и ночной город за окном. — Но когда его... когда он... — я делаю странные паузы между словами, понимая, что об отце не говорил уже очень давно. — В общем, тут я чувствовал себя в безопасности, почти как дома, поэтому решил: может, и тебе понравится здесь, раз ты совсем один, — я улыбаюсь как-то на выдохе, поправляю ремни портупеи на плечах, беря палочки в руку. — Спасибо... я, правда, почувствовал себя за долгое время как дома, — омега легонько улыбается мне, не задаёт лишних вопросов, после чего благодарит. Я немного засматриваюсь на это, не замечая, как стал подносить лапшу ко рту, не дуя. — Стой, обожж.. — он не успевает договорить, как я выплёвываю обжигающую лапшу. Омега тут же начинает хихикать, но всё же подаёт мне стакан воды. — Это не смешно, я ранен, — я притворно возмущаюсь в ответ, пока думаю, что это уже совсем ни в какие ворота, потому что мне нравится за ним наблюдать и хочется услышать не просто хихиканье, а искренний смех. Я почему-то думаю, что он давно не смеялся. — Смертельно ранен? — передразнивает, и стоит только мне подумать об ответке, как пантера неожиданно наклоняется ко мне, дуя прямо на мои губы. "Он лишком близко", — проносится у меня в голове. Взгляд бегает по лицу Чонгука, останавливается на его губах и я громко сглатываю. — Где твоё сострадание к ближнему? — он снова посмеивается, а после ненадолго зависает, рассматривая меня, и смущается, опуская взгляд в тарелку. — Хорошо, хоть первую помощь оказал, — я улыбаюсь, стараясь не думать о том, насколько легко мне находиться с ним рядом, так что я не замечаю, как тревожащий знакомый запах начинает нравиться. — Теперь не болит? — интересуется как ни в чём не бывало, пока присаживается обратно, продолжая с улыбкой спокойно есть, иногда поднимая взгляд в мою сторону. — Не болит, — я продолжаю пялиться, делая глубокий вдох, наконец снова начиная дышать. — Спасибо... — я прочищаю горло, утыкаясь взглядом в тарелку, чувствую, как собственные уши предательски прижимаются на минуту к голове, а вокруг меня всё ещё витает его запах, который почему-то больше не возвращает мои мысли к тому, что тот же запах был на местах преступлений. — Ты можешь звать меня, как тебе удобнее, — неловкость хочется сбить, но то, как я вновь залипаю на его профиль и линию челюсти, в этом не помогает. — Только рыбой не зови, — я улыбаюсь, мне снова хочется вернуть этот уют и спокойствие в комнату. — Я не фанат, знаешь ли, — я доедаю свою порцию лапши, доставая палочками оставшиеся креветки и мидии со дна. — Я бы звал Вас по имени, но я его не знаю, — вообще странно, что он не брезгует вот так просто сидеть рядом с кем-то вроде меня. — Меня зовут Юнги, — мне хочется хлопнуть себя по лбу, ведь я и правда толком не представился. — Приятно познакомиться, Юнги, — он сообщает мне, что рыба-ёж мне бы отлично подошла, заливается смехом на моё ответное ворчание, прикрывая ладошкой губы. Я не сдерживаюсь и спрашиваю на счёт своей же гибридности, которая считалась ошибкой природы в этом мире. Омега говорит, что ему всё равно на мнение других, и просит позвонить, сообщая, что потерял свой телефон, а после одно моё ухо снова оказывается прижатым к голове от неловкости. — Конечно, звони, — я улыбаюсь, замечая, как он пристально смотрит на ремни портупеи и потом даже сглатывает, отчего мои уши немного дёргаются. Я улыбаюсь: мне кажется, что парень немного засмущался. Я достаю свой телефон, передавая его омеге, после чего отворачиваюсь, чтобы его не смущать (мало ли кому он собирается позвонить). По прошествии нескольких минут я узнаю, что альфы у него нет, и отчего-то эта новость радует. К нашему общему несчастью, это оказывается его менеджер, очень шумный и громкий, задающий кучу неловких вопросов о причинах его отсутствия столь позднего звонка. — Ну что, всё в порядке? — я решаю сделать вид, что ничего не слышал, поэтому пытаюсь игнорировать румянец на щеках парня, совершенно неуместно умиляющий меня. Чонгук говорит, что всё хорошо, пишет в моём блокноте номер телефона своего менеджера на случай необходимости, и я понимаю, что совсем потерялся в пространстве, забыв про элементарные правила поведения представителей власти. — Сейчас, — я подползаю ближе к омеге и, достав из внутреннего кармана куртки визитку, протягиваю ему. — Раз уж сегодня не удалось оформить заявление, тебе... Вам придётся подойти в участок завтра ближе к обеду, — я, как идиот, с какого-то перепугу тоже начинаю говорить уважительно и, кажется, сижу сейчас слишком близко к пантере. Такое чувство, что кожаные ремни партупеи сдавливают плечи, перекрывая кровотоку, иначе как объяснить то, что кончики пальцев начинают неметь. — Я, наверное, должен отвезти тебя домой, — и зачем я только говорю это? Конечно, я должен отвезти его домой: скоро рассвет, и как бы мне ни хотелось встретить его здесь, это будет более чем неуместно. Я поднимаю голову, встречаясь взглядом с парнем, сидящим рядом, и дурацкие уши снова оказываются прижаты к голове. Приходится говорить себе собраться. Парень мало того что знаменитость, он младше, слишком милый, и это плюс к тому, что другого вида, хотя моего вида просто не существует в природе. Я давно решил, что такая жизнь мне подходит. Да и зачем ему всё это? Я просто спас незнакомого омегу от насильника. Это моя работа. Нужно успокоиться и отвези его домой. — Хорошо, я приду к тебе... Вам в участок, господин Мин, — и снова этот обезоруживающей румянец на щеках. Я явно нахожусь очень близко, но всё кажется слишком правильным и отодвинуться нет никакой возможности. — Наверное, стоит, — он делает что-то немыслимое: поднимая руки, касается аккуратно моих ушей, и вот теперь должно бы стать действительно странно, но вместо этого становится тихо. По телу проходит дрожь, я шумно выдыхаю, не сводя с парня взгляда, он закусывает губу, и меня как-то странно душит непонятная нежность от того, насколько трогательно это выглядит. Сам не понимая, что я делаю, поднимаю руки, проводя указательными пальцами по всей длине его ушек, прижатых сейчас к голове, почти так же, как и он несколько секунд назад. — Да, приходи ко мне, — у меня вырывается неуместная фраза вслух, только после этого я понимаю, что вообще только что ляпнул, но он случайно соприкасается своими пальцами с моими, и я чувствую странную дрожь, задерживая дыхание. — К тебе? — прикосновение к чьим-то ушам слишком интимное занятие, но они оказываются такими мягкими, что хочется ещё. Чонгук прикрывает глаза, закусывая губу ещё сильнее, его руки нервно теребят подол футболки. Ушки прижимаются крепче, и теперь я отчётливо вижу, что передо мной сидит котёночек. — Ко мне. К нам, — и вроде бы пытался сгладить, но вышло ещё более по-идиотски, ведь у нас не общий дом. — Нам, наверное, не стоит этого делать, — снова это звучит неуместно, вместо спокойного голоса я слышу свой собственный хриплый шёпот. Он совсем не смотрит на меня, пока я продолжаю разглядывать его лицо. Солнце начинает подниматься, и лучи проходят сквозь стекло, играя бликами на мягких чертах. Слишком красиво. Он практически виляет хвостом, покраснев ещё больше, и теребит подол моей же футболки. Я немного теряюсь: небольшие ушки такие мягкие, что я, находясь под какими-то чарами, немного потираю их между пальцами. — К вам? — этот разговор получается таким глупым, но мычание всё же исходит от него после моих действий, отчего его хвост застывает стрункой, начиная по новой подрагивать, раскрывая своего обладателя, который теперь тяжело дышит, поднимая на меня взгляд. — Да, к нам, — я делаю паузу, понимая, что несу сейчас полный бред. — В управление, в смысле, — если бы я не знал, то решил бы, что сейчас рулит волк, настолько тупое было у меня поведение. — В полицейское управление, туда, где полиция, — после я думаю о том, что лучше бы было неловко, потому что я делаю что-то совсем непозволительное. Зачем я вообще трогаю его уши, и, самое главное, почему мне это нравится? Я жду, что он отшатнётся или хотя бы просто скажет: "Перестань", — но чёртовы кошки такие легко читаемые: мычание и хвост выдают его; я понимаю, что ему это нравится. — Юнги, — бархатный и сниженный по тональности шёпот срывается с уст Чонгука, и настаёт моя очередь прикрывать глаза. — Что? — он отпускает закушенную губу, зовёт по имени, а меня чертовски давно никто вот так не звал по имени. Часто дышит, смотря на меня в упор; я же наоборот, не смею сделать вдох, боясь, что его запах понравится мне ещё больше, и всё так же мысленно уговариваю себя убрать руки от его ушей. — Чертовски прекрасно, — наблюдая, как солнечные лучи подсвечивают светлую кожу, путаются в волосах, застывая на ушках, низкий шёпот на выдохе срывается. Он почему-то повторяет за мной, и только мгновение спустя я понимаю, что он говорил обо мне. Это кажется невероятным: никто не говорил так обо мне, никто никогда вот так не смотрел. Я замечаю капельки крови на его нижней губе — видимо, прикусил, — и, отпустив одно из ушек, подношу руку к его лицу, проводя большим пальцем, стираю кровь, а после слизываю, поднеся его уже к своему рту, и от этого меня ведёт. Я думаю, что мне плевать на все обстоятельства, когда медленно наклоняюсь к его лицу, но взгляд опускается ниже: я смотрю на метку, оставленную вепрем, и реальность бьёт по лицу. — Прости, — шёпот. Мне действительно жаль, что я делаю. Его сегодня почти изнасиловали, так нельзя. — Я, правда, должен отвезти тебя домой. — Не нужно. Это ты прости, это я всё начал. Не думал, что это так приятно, — рассвет уже закончился, и утренний туман струится по речной глади. Парень кажется мне ещё красивее в блеклом свете, и я снова залипаю на нём. — Разве никто никогда не трогал тебя вот так? — мне кажется это удивительным: он очень красивый и довольно известный. Неужели никто никогда не проявлял хоть немного ласки по отношению к нему? — Не думаю, что кто-то такой, как ты, должен извиняться за то, что прикоснулся к кому-то вроде меня, — я немного улыбаюсь, видя, что парень чувствует себя неловко, и это умиляет меня ещё больше, да так, что я ловлю себя на мысли о том, что хочу его обнять. — Нет, хён. Меня никто не трогал вот так, — шёпот и снова поджатые губы. Такое его обращение ко мне в который раз сбивает дыхание. Какое-то незнакомое чувство охватывает меня, когда я вновь поднимаю свой взгляд на Чонгука. Он кажется мне ещё меньше и трогательней: хрупкий в этой шмотке на несколько размеров больше, тонкий, и зверю смертельно хочется его защищать, хочется разорвать того вепря и больше никогда не упускать омегу из виду, несмотря на все мои разумные доводы. Кажется, погладить кошку было ошибкой, и мне уже ничего не поможет. Но как знать, Джинхо всегда просил у меня котёнка. Этот наверняка ему понравится.