синий троллейбус

«Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье, я в синий троллейбус сажусь на ходу, в последний, в случайный»

зима наступает слишком незаметно, кутая окружающий его мир в белые простыни, под которыми хочется спрятаться и никогда не показывать головы, чтобы не нашли, чтобы хотя бы на время оказаться наедине с самим собой, а не в окружении вечного говора и упрёков о том, что вся чанова жизнь не вписывается в какие-то установленные непонятно кем рамки. декабрь ровной поступью шагает по пустым улицам и оставляет за собой мокрые следы растаявшего снега, и хочется разочарованно стонать, потому что не чувствуется нигде всей этой счастливой атмосферы рождества и радость не фонтанирует ни капли изнутри, только скребующая тоска заполняет грудь и назойливо оттесняет все остальное. рука аккурат ложится на рычаг и плавно подаётся вперёд, чтобы позже слух уловил лёгкий скрежет трясущегося троллейбуса и скрип шин по неровному асфальту, когда транспорт сдвигается с места в положенное ему время—девять вечера. за окном мелькают серые картины, привносящие в настроение чана только отвратительное уныние и апатию, не покидающие его вот уже несколько месяцев. непонятно, почему все режимы резко сбились и каждая шкала в жизни бана ярко светила красной отметкой в районе нуля, но известно только то, что весь брюнет держится сейчас на заводских настройках, даже не пытаясь что-то изменить. сил нет, да и какая разница, что ты представляешь из себя в этом незаурядном мире: чану хочется просто слиться с этими тёмными красками и не мелькать яркими пятнами на глазах у всех, вызывая смешки и перешептывания. бан всегда будет казаться каждому странным и непонятным, потому что таких, как он, не должно быть в рациональной системе этого мира, он лишь ошибка, сбой программы и жалкое подобие человека, похожего на игрушку в руках кого-то свыше. скучные дома вдоль улиц, которые бан видит уже около ста тридцати семи дней—он, если честно, отсчитывает все с того самого момента, когда оказался за рулём этого автобуса, надеясь, что когда-нибудь ему удастся исчезнуть и забыть такой уже привычный транспорт—сменяются живописной остановкой, разукрашенной нелепыми граффити о том, что счастье близко и что никогда нельзя сдаваться(до слез отвратительно и фальшиво), но от чего-то чану хочется мелко улыбнуться, глядя на это, и сохранить в памяти как некую редкость, в качестве исключения из правил. двери троллейбуса шумно раскрываются, впуская в салон прохладный, декабрьский ветер, пробирающийся под крупно вязаный свитер, уже давно не греющий и такой же выцветщий, как пейзажи по ту сторону автобуса, и заставляющий включить печку для только что вошедших. бан неловко озирается на прибывших пассажиров и, встретившись взглядами с темноволосым парнем, тихо кашляет, делая в голове заметку, что для середины декабря стоит одеваться теплее. стоит взглянуть в висящее зеркало, и весь салон как на ладони: около пяти человек разбросало по всему троллейбусу, и чану кажется, что они все здесь чем-то похожи. немного отчаянные, поломанные на части и ищущие непонятного тепла в надежде согреться этой ужасно холодной зимой, только вот холод не исчезает, а только глубже пробирается в самое сердце, куском льда застревая там навсегда. чан знает, это его не первый рейс, а сто тридцать седьмой, он каждый вечер сталкивается с такими, похожими друг на друга и исчезающими во мраке времени. и плевать, что они все незнакомцы, собравшиеся вместе лишь потому, что куда-то опоздали, откуда-то сбегают или мечтают затеряться в конце салона и никогда его не покидать, потому что у них больше нет никаких выходов. сзади раздаются еле слышимые шаги, и чан судорожно выдыхает, понимая, что придётся контактировать с пассажиром. ему непривычно, если честно, потому что каждый вечер в этом автобусе сплошная тишина и выраженные в ней без слов просьбы о помощи, которую здесь никто не окажет, но хотя бы попытается услышать. его синий троллейбус давно стал убежищем разбитых и потерянных, но только никто не спешил этим делиться с невзрачным водителем, доставляющим их в конечную точку. они лишь тихо ступали в самую глубь и прятались от чужих взглядов, но, к сожалению, они не знали, что здесь они тоже никому не нужны. чан одергивает себя в очередной раз, когда чувствует чье-то присутствие рядом, и старается натянуть дружелюбную улыбку. взгляд тёмных глаз из под лохматой чёлки его не пугает, только остаётся мелкой дрожью по коже и колющим ударом по сердцу, словно вся жалость мира собирается в груди, потому что бан по-другому не может, потому что ему до сих пор больно смотреть на все эти лица, которые не заслужили быть такими, которые не должны садиться в 9:05 на его рейс. на последний, на случайный. —почему никто не платит здесь за проезд?—темноволосый парень, с которым бан недавно столкнулся взглядом, непонимающе хмурит брови и указывает на молчащих в салоне людей, которым совершенно нет дела до разговаривающих впереди. —им и не надо,—бан выдыхает тёплый воздух и пожимает плечами, всматриваясь в бледное лицо парня. что-то кажется ему слишком знакомым до свербящей боли внутри, что хочется грудь разорвать и вырвать гулко бьющееся сердце, которое сжимается при виде тёмных синяков под глазами и пары ещё не заживших царапин на щеке и на лбу.—у нас здесь совершенно другая плата, не деньги. —что за странный автобус, в котором не нужно оплачивать билет?—чонин, как успевает прочесть чан на висящем на школьной форме бэйджике, присаживается на ближайшее к водителю сиденье и редко постукивает тонкими пальцами по подлокотнику, не сводя глаз с уставшего лица бана, который упорно старается делать вид, что не замечает чужого пронзительного взгляда, настолько привычного для бана, но в этот раз почему-то вызывающего некое волнение.—кстати, впервые вижу ваш автобус, хотя очень часто уезжал из школы в это время. —этот автобус запустили только недавно. заменяем прошлый, пока его не починят,—за окном падает мелкий и липкий снег, который чан так ненавидит, потому что он напоминает острые иглы, пробирающиеся за ткань одежды и ожогами остающиеся на коже. слишком неприятно, как-то безнадёжно и совсем не по-настоящему, словно имитация или подделка желаемого счастья и яркой жизни, которая никому здесь ни за что не светит. чан жалеет, что все, что они они могут видеть—это унылая серость зимы, а не описываемые в книжках чудеса рождества. неправильно по отношению к ним, они ведь заслужили капельку счастья в качестве награды за свою жизнь.—поломки ведь происходят часто, не правда ли? их всегда нужно чем-то заменять, иначе останется пустота. —а вы точно говорите про автобус?—чонин по-лисьи щурится и наклоняется вперёд, недоверчиво рассматривая улыбающегося водителя. чан только смеётся в ответ с детской подозрительности и подавляет желание прикоснуться к мягким волосам мальчишки, зарываясь в них пальцами, чтобы несильно потрепать.—вы выглядите молодо, почему водите автобус? —а что, молодые парни не могут водить общественный транспорт?—фальшиво возмущается старший, стреляя в сторону чонина недовольным прищуром, и замечает, как щеки младшего стыдливо краснеют, а он сам неловко трёт мочку уха, будто в конец смущается своего некрасивого вопроса. чан старается не обращать внимание на борющиеся внутри него два чувства, не совместимые между собой, но сейчас почему-то пытающихся вылезти наружу. умиление и сожаление не знают, кто в их состязание останется победителем.—между прочим, это вполне престижная работа, и многие боролись за место водителя в этом автобусе. чану хочется искренне смеяться от того, насколько глупо, наверное, звучат его слова для грезящего о высоком подростка, но он совершенно ничего поделать не может с брошенной фразой, потому что знает. знает, насколько она правдива и насколько, возможно, бан сейчас ненавидим целым миром за занимаемое им место. чан понимает это, но он не выбирал. не желал оказаться сидящим за рулём этого старого автобуса, который, как по чёртовым часам, имеет право выдвигаться ровно в девять часов и ноль минут, потому что все приходят именно тогда ко странному маршруту, не имеющему направления. —вы выглядите уставшим, почему выходите таким поздним рейсом?—чонин в проходе весело дёргает ногами в воздухе и не замечает изменившегося выражения лица бана, который морщится при упоминании того, что хоть как-то связано с ненавистным для него транспортом. говорят, что синий автобус под номером четыре, выезжающий ровно в девять вечера и собирающий на остановках заблудшие души, ищущие спасения, служит местом преткновения и успокоения для тех, кто не может справиться с самим собой, своими бедами и для тех, кому нужно хоть какое-то место, где можно чувствовать себя защищённым и спокойным. чан знает, что все его пассажиры приходят сюда за этим, ищут здесь спасения и тепла, поймав вселяющий надежду взгляд водителя, но они не понимают, что все это фальшивое, лишь станция на пути к концу. синий автобус собирает тех, кому уже не жалко потеряться. —я студент, вечерняя подработка—это обычная практика для нас,—чан останавливается, когда светофор загорается красным и слегка оборачивается на сидящего рядом школьника, чьё лицо в алом свете приобрело какое-то более взрослое выражение, отягощенное чем-то непонятным. бану, если честно, очень жаль этого мальчишку, хотя он давно утратил эту способность к состраданию, кажется, дня так после пятидесятого, потому что у всех лишь одна и та же проблема, которой он помочь не в силах, а эмоциональные сопереживания его слишком выматывают—так жить нельзя было. но чонин вызывает легую боль в области сердца, которое, как думается чану, уже давно не способно чувствовать, потому что ян какой-то слишком неподходящий этому окружающему миру, яркий и неповторимый, чересчур светлый для этого тёмного фона из чёрных и серых красок. он не заслуживал оказаться в этом автобусе, не заслуживал поисков места для утешения, но они с баном почему-то оказались в одном месте, соприкасаясь плечами и разделяя один воздух на двоих.—почему ты не остался в салоне, чонин? —потому что мне не нравятся все эти грустные лица, находящиеся там. от их вида хочется завязать узел на шее потуже и умереть. разве людям нравится быть такими удрученными и морально опустошенными?—чонин в недовольстве кривит губы и поднимает свои детские глаза на старшего, и от этого вида у чана ком поперёк горла встаёт. жизнь не могла быть настолько несправедливой, подвергая этого ребёнка тому, через что он проходит. —люди не выбирают чувства, чонин, и если им хочется грустить, то почему они не могут этого делать? многие, как и ты, не видят в этом смысла, считая, что это ни к чему, что это глупо, а иногда показушно—можно ведь просто избавиться от этой тоски или гнетующей печали, как это делают другие, но разве это так? мы все разные, и, может, кому-то проще справляться с проблемами под депрессивную музыку, строя самое драматичное лицо и нагнетая остальных. людям не нравится, чонин, они просто чувствуют себя так легче,—старший оборачивается назад, на спящих пассажиров, и его губы трогает лёгкая, на самую малость нежная улыбка, словно отеческая. они все ему давно как дети, и он, наверное, никогда не признается даже самому себе, что слишком привык к этим разбитым чувствам, побитым лицам и мёртвому молчанию.—разве ты здесь не по этой же причине? —что?—на улице первый декабрьский дождь смывает с улиц все, что не хотело быть увиденным. становится на секунду даже как-то до абсурдности смешно, потому что кажется, будто он сможет спрятать и все тайны чана, которые он так упорно скрывает ото всех, а порой даже и от себя. чонин заходится сухим кашлем, путаясь в полах своего пальто, и роняет изнеможденное тело на спинку кресла, лениво поворачивая голову в сторону чана, который заботливо протягивает валяющиеся в бардачке лекарства от простуды. как-то нелепо, очень смешно, думается бану, но он знает, что всего этого в конце пути уже не будет. —как ты думаешь, чонин-а, в чем для тебя заключается ценность жизни?—чан убавляет звук радио и бросает осторожный взгляд на Яна, который разнеженный теплом смотрит из под немного прикрытых век. старшего пробивает высоковольтным электрическим разрядом, потому что на дне чужих глаз плещется нечто, что ему ещё никогда не удавалось видеть за все время работы в этом проклятом автобусе. смирение. будто вся надежда испарилась из жизни, а острые скалы реальности повергли корабль под ярким названием "вера". чану впервые становится страшно за кого-то, за какого-то странного незнакомца, появившегося слишком неожиданно и перевернувшего в жизни бана все с ног на голову за жалкие минуты. —главная ценность?—чонин задумчиво хмурит брови и на секунду прикрывает глаза, стараясь осмыслить свой ответ. чан с замиранием сердца ждёт чужих слов, словно от этого зависит его собственная жизнь, хотя он знает, что совершенно точно ничего не поменяется. возможно, разобьется только чье-то сердце. бан искренне хочет надеяться, что не его.—даже не знаю, я никогда не думал об этом. может, на данном этапе для меня это хорошая учёба? я мечтаю отлично закончить школу, чтобы избавиться от тяготящего меня статуса неудачника и найти лучшую жизнь. —глупо,—выдыхает бан, поправляя съехавший шарф младшего, не отвлекаясь от дороги и на мгновение прикасаясь к холодной коже кончиками пальцев. он чувствует, как обжигает холодом, но не подаёт вид и старательно прячет поддрагивающую ладонь на руле.—почему не ценишь что-то более ближнее? разве не знаешь, что счастье человека заключается в мелочах? в найденной с утра монетке на удачу, в уходе домой на пару секунд пораньше или во сне, который длился на пять минут больше. в этом месте оказываются только те, кто не знают этого правила. сюда людей приводит их отчаянность и неумение осознавать свою главную ценность. —и какая же, по-твоему, главная ценность?—ян усмехается, складывая руки на груди, и елозит на сидении, чтобы найти более удобное положение. тело наливается непривычной слабостью: хочется прикрыть глаза, вслушиваясь в тихий голос старшего, и почувствовать себя расслабленным, свободным от тяготящих мыслей. —жизнь, разве нет? каждая её мелочь, каждое её явление. разве это не главная ценность? мы все были рождены для чего-то, чонин, и жизнь была дана нам не просто так, но многие относятся к ней пренебрежительно, словно это ненужная вещь, которая может вечно пополняется, но, к сожалению, это не так. она одна, и, утратив её, ты к ней больше не вернёшься, понимаешь? даже в самые тёмные и страшные моменты надо уметь находить светлые пятна в своей жизни, вот что ценно, чонин. но все собравшиеся здесь этого не понимают, или делают это слишком поздно, как ты,—чан сжимает руль и скрипит зубами, бросая взгляд на расслабленное лицо младшего. чонин хмурится, а его ресницы слегка дрожат, словно ему снится какой-то кошмар. чану хочется огородить мальчишку от всяких плохих и страшных вещей, но он знает, что слишком опоздал. все всегда опаздывают, и это главная причина, почему этот автобус все ещё существует. —знаешь, хен, я ведь могу тебя так называть, да? знаешь, если честно, самое ценное для меня—это моя маленькая квартирка на десятом этаже. я живу там со своим другом феликсом. она совсем крохотная, но в ней всегда тепло и уютно, потому что ликси делает её такой. раньше, ещё в детстве, нам было сложно из-за различных обстоятельств, но когда феликсу исполнилось 19, мы сбежали от чужих правил и осуждения. сбежали ради лучшей жизни, и, может, нам пока с то даётся это с трудом, но мы стараемся. пытаемся жить так, как хотелось бы нам, а не кому-то другому,—младший лениво улыбается, вслушиваясь в шорох шин, соприкасающихся с неровным асфальтом, и не замечает, как у бана лицо приобретает оттенок сожаления. чан молчит, не говорит, потому что все уже неважно. бессмысленно и в пустоту—ничего не изменится. ему хочется, чтобы у чонина хотя бы где-то было все хорошо, и впервые синий автобус довезет до правильной станции. там, где не будет разочарований и страха, где никто не посмеет разрушить твой мир.—у меня есть одно желание, хен. скоро Рождество, ты любишь его? феликс очень любит, и я хочу устроить ему прекрасный праздник. его первое Рождество на свободе. думаешь, ему понравится? —думаю, это замечательный план, чонин-а,—чан смаргивает выступившие на глаза слезы и ласково улыбается, поглаживая младшего по спутанным тёмным волосам. он не знает, сколько они уже едут: он в впервые теряет счёт времени, потому что чонин ломает бана. всего за один вечер каким-то образом переворачивает чужие мысли и вызывает давно забытые эмоции, которыми чану хотелось бы укрывать мальчишку рядом, но с наступлением рассвета они больше никогда не встретятся. чан думает, что если бы они встретились на улице, он бы непременно заметил чонина в шумной толпе прохожих. увидел бы его сияющую улыбку, развевающую серость улиц, и не смог бы пройти мимо. у него в голове слишком много этих «если» и слишком много мыслей, которые ни к чему не приведут, потому что они встретились именно в жалком синем автобусе, где никто не видится дважды. это мимолетная встреча, сгорающая при наступлении дня. на утро чонин совершенно не будет помнить чана, который не упустит это воспоминание уже никогда. —это странно, хен,—сонно лепечет чонин, кутаясь в пальто и пряча лицо в тёплый шарф.—рядом с тобой я чувствую себя так спокойно. разве незнакомцы так могут? —а разве важно, сколько мы вместе, чонин? важно то, что ты чувствуешь. порой хватает и секунды, чтобы понять, что человек рядом с тобой твой. чонин в ответ довольно мычит и засыпает, пока старший аккуратно поправляет ему шарф. чан смотрит на чужое расслабленное лицо и впервые думает, что за окном не так уж серо, а на душе не слишком тоскливо. наверное, ему за последние дни в первый раз хочется поставить ёлку и позвонить джисону, который каждый вечер взволнованно набирает чужой номер, никогда не отвечающий. бан думает, что чересчур погряз в своих собственных страхах и мыслях о невозможном. столько месяцев он снова здесь—живёт и дышит, имеет возможность чувствовать себя человеком, но принимает это как должное. он говорит чонину о ценностях, но сам не принимает их, теряется в ложном и истинном, мечтает лишь о неизбежном конце. чан впервые сбивается и не может вспомнить, который день он ровно в девять вечера выезжает на синем автобусе. он не помнит, сколько месяцев прошло с его мнимой смерти и сколько он уже пытается скрыться от реального мира за тёмными окнами своего маленького убежища. он привык, что каждый раз в его жизни появляются новые лица, которые больше никогда не чан не увидит. вся эта игра в существование ему казалась правильной, пока чонин появился в тёмном салоне его автобуса и не согрел собой чужие мысли. чану кажется, что ему впервые нравится его работа и разговоры с пассажирами, которые неловко улыбаются на его приветствия и делятся переживаниями. чонин, наверное, бы похвалил старшего за его старания не упустить подаренную яном возможность на перемены, возможность взглянуть на все под другим углом. чонин был таким же разбитым и отчаявшимся, как все, но не говорил. только лениво улыбался бану и рассказывал о жизни, о себе, о своих мечтах и сладком будущем, которое было у него отнято. чан видел в Яне больше, чем сломанного ребёнка, не справившегося с собственной жизнью: он видел в нем себя, видел отражение собственных мыслей и переживаний и понимал, что все это бессмысленно. что все можно менять своими руками, что все можно творить самому, а не уподобляться чужим стандартам и слушать ненужные слова других. чонин излечил сердце чана, отдал ему свое собственное и исчез так же внезапно, как и появился в его жизни. бан думает, что впервые за последние несколько лет смог почувствовать любовь без сожаления, любовь на одну ночь, состоящую из нежности и аккуратность, из надежды на лучшую жизнь для Яна. —черт, джисон, я же говорил тебе не опаздывать,—чан копошится в карманах в поисках бумажки с адресом, пытаясь не уронить телефон, где шумный хан возмущается из-за перекрытых дорог.—хватит оправдываться, я знаю, что ты снова проспал и выехал слишком поздно. я уже на месте, так что, пожалуйста, поторопись, иначе весь праздник пройдёт без тебя. бан смеётся, когда джисон недовольно бормочет о том, какой же чан невозможный, и сверяет цифры на бумажке с номером квартиры перед ним. на губах расцветает лёгкая улыбка при мысли о том, как, возможно, чонин, возясь с ключами, пытался открыть эту самую дверь, но потом разочарованно стонал и щенячим взглядом смотрел на друга, который помогал яну. —феликс ли?—после третьего стука дверь приоткрывается, выпуская в подъезд тёплый воздух и невысокого юношу с бледным лицом.—впустишь? чонин хотел, чтобы твоё первое Рождество было волшебным. —хен, обещай, что когда-нибудь навестишь нас с феликсом? мне кажется, вы бы точно подружились. —конечно, чонин-а, я обязательно подружусь с феликсом,—чан щёлкает по носу Яна и вслушивается в последний раз в его заливистый смех, подъезжая к конечной остановке и выпуская всех пассажиров наружу. чонин машет на прощание ладонью и растворяется в толпе, пока рассветное солнце медленно поднимается из-за домов. обязательно, чонин-а, даже если тебя уже не будет. влюблен в тебя той ночью, влюблен сейчас и буду влюблен столько, сколько мне позволит эта жизнь. надеюсь, хотя бы там ты будешь счастлив.