Теория хаоса

Рик косится на талон в своих руках, на Риков, и в уши бьёт электронная музыка – звуки атомных бомб – и хочется оттянуть галстук; и он думает, что зря пришёл в полицейской форме. На талоне его вселенная, условно-вселенная, выбитые буква и цифры – но ведь он сам её назвал, мог и соврать, многие тут точно соврали – и пускай президент Морти косой и кровью может выкосить много клоак в Цитадели, но некоторые места останутся. Некоторые места останутся. Напротив него Рик, который, кажется, не просрал на путях своей жизни гитару – или просто на стиле. Он блестит, и тени на веках блестят, и Рик ловит на себе оценивающий взгляд, и чёрт, ну зачем он оставил форму. Он хочет уйти. Но у него не было секса два года, а Цитадель – раковая опухоль; в ней только дети и собственные отражения. Но он скоро сдохнет, такая жизнь не для Риков, горло сохнет, потому что он в завязке, руки и дёсны чешутся – так как не ширяется; но он всё ещё Рик, всё ещё поганый кусок неизвестно чего, и тестостерон – бурлит через край. От зуда желания просыпаешься посреди ночи. Работаешь до опухшей башки и тонкого звона в ушах, чтобы даже думать не получалось, но с недавних пор это помогать перестало. На Рике напротив – золотой пирсинг, краска, всё кричащее, и они не похожи. - Йо, пёс, - Рик делает первый шаг, Рик хочет сквозь землю провалиться. – Форма ништяк. - Ништяк? Цепкий взгляд, лицо моложе и старше одновременно, голубые глаза. Отражение в зеркале. - Да, - его хватают за галстук. – Пошли, трахаться пиздец хочу. - Эм, ладно? Блестящий Рик тянет его за собой и чуть душит. Переспать с ним хочется до звёзд перед глазами. Толпа Риков остаётся за спиной – почти все перетрахаются друг с другом, а утром будут делать вид, что ничего не происходит, так как президент Морти запретил спать с Морти; и как относятся к этому сами Морти лучше не думать. Трахаются ли Морти с другими Морти, запираясь в дешёвых квартирах и воровато оглядываясь? И соблюдает ли президент собственный запрет? Рику противно об этом думать. На Рике – на другом Рике – розовый топ, блестящий широкий ремень, видно белые острые позвонки и у него классные длинные волосы. Кажется, он более белый или типа того, или это краска; и когда стихают звуки атомных взрывов, перед глазами на лестнице маячит тощая задница – и из-за плотных обтягивающих штанов она не такая уж стариковская. На лестнице Рик замечает резинки в кармане. Галстук всё ещё удавка в чужой руке. Рик проворачивает его в дверном проёме, хлопает дверью, и обстановка погано-клоповническая, но в общем-то на это уже всё равно. Каким-то образом он врезается в дверь затылком, а вот поцелуя не ждёт – но то ли этот Рик пьян, то ли под кайфом, но целует так, будто не в первый раз целует себя самого. По губам водит горячий язык, Рик пытается представить кого-то другого, а потом перестаёт – потому что и так ощущения супер. Его зажимают к стене, раздвигают ноги коленом, и он не против. Рик отрывается от него, водит руками по груди и, пока у Рика перехватывает дыхание, цепляется за ремень на штанах, за щиток, снова слегка душит галстук… Его возбуждает не Рик, его возбуждает форма. Кровь кипит дофаминовым коктейлем с пузырьками – да, он будет думать про дофамины. - Где ты её взял? – Рик едва не облизывается. – Настоящая? - Настоящая. - Украл? Его снова ведут за галстук - и на плохую постель. Рик плюхается задницей, и снимает щиток; акценты расставлены, и вопрос с доминированием он считает решёным. - Нет, это моя форма. - О-о, так ты коп. - Полицейский. Колено упирается перед ним между ног в матрас, и Рик перед ним – теперь уж точно под кайфом, до нездорового блеска в глазах. Он закидывает что-то большой горстью, на запрокинутом горле – пара-тройка подтяжек – но всё остальное своё, идентичное, даже дёрнувшийся кадык, и становится прогоркло на корне языка. Когда Рик тянет узел галстука, чтобы снять форму – его останавливают. - Нет, оставь. Никогда не трахал копов. - Какая у тебя скучная жизнь. Но Рик только ржёт, у него хорошее настроение. У Рика тоже становится неплохим, когда ему лезут в штаны – и он отвечает тем же. Он не думает, он не думает, он не думает, просто ещё одной сухой дрочки без удовлетворения он уже не выдержит. Его лицо близко, но если не смотреть – тепло и Рику нравится. Гитарные руки Рика толкают его к изголовью лицом вниз. - Ты в первый раз? - Нет. - Пиздишь. На лбу написано. - Иди нахер, Рик. - Ты тоже Р и к. Рик снова ржёт, и Рику не нравится, что другой Рик так много болтает. Он сам расстёгивает на себе штаны, сам лезет рукой чуть ли не по локоть, и в рубашке жарко и тесно, и ремни пережимают артерии и лимфу. Рик выскальзывает из обмундирования, при нём – ни пушки, ни значка – и делает так, чтобы хоть немного догнаться. Рик отвлекает его, берёт за волосы и кусает в ухо. Рик стонет. В этот самый момент пора вспомнить, что они не один человек, это кто-то другой, хотя этот другой наизусть знает, что ему нравится. По эрогенным зонам Риков можно карту строить, одна разрушительная ДНК, биологически они – идентичны; но в Рике нет этанола и кейлакса, и Рик думает про всякие гадости. Про колоноскопию, про вселенную скользких старушек. Колено давит на бедро прости-господи через штаны и штаны, и это хорошо. - Если ты без резинки – я тебя пристрелю, - про колоноскопию думается всё активней. - Ебанулся? Рик почти оскорблён. Его голос – хриплый. И эта особая хриплость, хриплость человека, привыкшего надрывать лёгкие в микрофон, большинству Риков не присущая. Когда обручем перехватывает дыхание, Рик ещё прикидывает возможность его пристрелить и уйти, известный он певец или нет, а потом вспоминает, что это незаконно – а он пытается жить нормально. Член длиной и в обхвате точно такой же, как у него самого, никак не входит в понятие «нормально», но охренеть, у него даже смазка есть – и Рик только скрипит зубами. Рик шипит, раздражён и расслаблен, всё сразу; в нос бьёт запах трухлявой наволочки и палёного алкоголя с примесью экстази. Синтетика и сухая кожа – запах чужого тела, шероховатые руки с мозолями, дроблённое дыхание – и, как ни странно, это даже приятно. Рик не смотрит телевизор, поэтому не знает, с кем он спит. Их узнаешь по шмоткам – не по лицам и уж тем более не по голосу, а единственный певец Морти поёт какое-то кантри. Шмоток он не видит. Рик лежит лицом в подушку, снова шипит, сжимает ткань и думает про всякую дрянь - вот мозги, вышибленные на стенку винтовкой и лазерным пистолетом; вот Рик-насильник, арестованный на прошлой неделе и выброшенный потом в открытый космос, сраный мортиёб; вот президент Морти, попивая виски, смотрит, как открывается шахта, раздаётся последний вопль и зачем-то спрашивает, что он думает про подобные меры наказания. Не считает ли Рик, что это слишком – Рик? Рик считает, что президенту виднее. Рик хватает его за загривок, вышибает все мысли – вон, и Рику наконец-то становится хорошо. Рика наконец-то отпускает. Пока это происходит, Рик ругается, а Рик всё равно вспоминает, как президент снова вызвал его на ковёр, прозрачно звал в охрану и нихера не пояснял. Пока это происходит, рубашка липнет к телу, Рик взмокает в форме, а президентский виски пузырится смертельными ядами – синильной кислотой, цианистым калием, персиковой Питт Колой и галлюциногеном с клыков крысомунклулов с какой-то Зеты-5. Президент в красном галстуке, чёрной рубашке и можно рассеянно представить, что ему лет двадцать, и это не его внук. Поэтому он спускает в презерватив без дрочки и чувствует себя молодым. Лет на сорок, не меньше. Потом становится противно. Когда он выпрямляется и хочет сдохнуть, и капли пота между лопаток, Рик вдруг заламывает ему руки за спину – не слишком враждебно, но так, что Рик не успевает вырваться. Рик вспоминает, где он и с кем он, и на что сам способен; он коп, Рик – просто Рик, и с копа можно стрясти кучу запрещёнки, но зато коп может арестовать любого Рика за любое дерьмо. - А у тебя есть с собой наручники? – гитарная рука шарит по поясу у ремня, похоже, ему частенько доводилось брать баре. - Нет, это собственность полиции, их нельзя брать домой, - руки затекают, а локти неприятно вывернуты. Рик по привычке предсказывает пути выхода из простого захвата: первый курс Академии, первый месяц из всего-то трёх – в Цитадели время бежит быстро. По улицам ходят старые тени, прожившие здесь больше десяти лет, взгляд у них прозрачно-стеклянный, но ты их не замечаешь – потому что твой напарник умер пару месяцев назад, президент Морти сверлит малопонятным взглядом почти каждый день, а отчёты сдавать раз в три недели. Время – как старая жвачка. Рика не трахали целый световой год. - И не надейся, ещё раз не встанет, - Рик домогается до него и снова лезет в штаны. - Встанет, ты это я. Его пальцы теплые. Но своя-чужая ладонь всё ещё лучше своей-своей ладони при условии, что Рик не может напиться. Рик откидывает затылок назад, и вот ему опять сорок, вот двадцать, вот шестьдесят, вот несколько месяцев назад какой-то Морти с работы – другой Морти – строит ему глазки, а Рику тошно. Послезавтра ему в первый патруль. Рик честно старается вытряхнуть дерьмо из головы. - Ты думаешь о чём-то левом, бро, - его хватают за волосы и возвращают в реальность. - Мы только что трахались, не называй меня «бро». - Может, так появятся наручники? Расла-а-абься… - но Рик не может расслабиться. – Скажи «нет, пожалуйста, не надо»? - Нет, пожалуйста, не надо? Рик летит лицом в подушку, Рик стонет. И какой именно Рик – уже не так уж и важно. Они занимаются этим ещё раз, или два, или три, и Рик проклинает собственную выносливость и то, что ему всё ещё надо; и блять, какого чёрта, может химическая кастрация ещё вариант? В голове опять мешаются образы, и больше всего хочется, чтобы они убрались; рубашка оказывается на полу, и корка проклятого напряжения наконец-то слетает, как слои старой краски – хлопьями и слоями: первый труп Морти, второй труп Морти, третий труп Рика – опять с дырой у виска - и президент Морти, пытающийся просверлить в нём дыру. Президент Морти, приходящий в кошмары. Когда он садится и закуривает, он просто надеется, что в голове другого Рика нет такой рикни. Иначе это просто пиздец. - На, взбодрись, - Рик протягивает ему что-то на раскрытой ладони, что-то белое, обещанием счастья. - Это ксенорианский порошок? – хотя на руке таблетки, не порошок. – Президент запретил его. - Ксанакс, с Земли. - Нет, спасибо. Рик натягивает штаны, рубашку, но не сразу застёгивает её. Рик шарится в цветастых карманах, у него на шее – засосы, а на спине – следы ногтей. По теории хаоса сложная система разваливается, если изменить первоначальные условия. По теории хаоса, Рики сходят с ума без Морти. Рики покидают полированные районы Цитадели и ныряют в облака вонючего смрада, наркотиков и беззакония; Рики ускользают – подальше от Морти в глаженых жёлтых футболках, подальше от алкоголя в чистых бутылках – и скрываются в грязных барах, чтобы забыться, а порой и остаться там навсегда. Рики – концентрация саморазрушения. Рик одевается и уходит. Когда он приходит домой и вытряхивает себя из формы, на руке переливается неоном телефонный номер. Звонить по нему Рик, конечно же, не собирается.