Проще простого

— Абсент! Куда ты? Да погоди же! Я, как бешеная собака, выныриваю из тени старого ангара вслед за Абсентом, моим... Хм, дайте подумать. Вслед за моим врагом? другом? напарником? Тьфу, к чёрту. Начнём сначала. Так вот, я выбираюсь из-под проржавевшего навеса и покорно тащусь, если честно, за моим хрен-знает-кем. И мы, подобно упомянутому хрену, тоже не знаем, кем друг другу приходимся, даже не спрашивайте. Судите сами. — Постой! — кричу я Абсенту в спину, тощую и узкую. Он молчит и всей своей очаровательной задней поверхностью пытается выразить, как же ему не терпится от меня отвязаться. Но я-то парень настырный, что б вы знали. Интересно, а под комбезом Абсент такой же худощавый, как кажется? Конечно, думаю. Он, дистрофик несчастный, не жрёт ведь ничего. Наверное, все торчащие под кожей позвонки до единого можно пересчитать. От такого бесхитростного умозаключения у меня по рукам почему-то бегут мурашки, и я обещаю себе вернуться к этой мысли позже. Момент, знаете ли, не самый подходящий, чтобы размышлять, что там под одёжкой у твоего... этого самого. Короче, вы поняли. А Абсент идёт уверенной походкой и на мой голос не оборачивается — гордые, мол, мы какие, полюбуйся, уже и знать не знаем никаких Лейтенантов. Обиделись мы, значит. Абсент шурует себе уверенно по прямой, будто дома к холодильнику утром чапает, и ему всё по фигу. Складки на его зелёном комбинезоне — между лопаток, под кожаным ремнём и на капюшоне — оглушительно вопят: «Щас вляпается твой дружок в аномалию, успевай только клочки собирать!» Весело-то как, мать твою за ногу. — Абсент! — кричу я как дурак да шаг ускоряю, чтобы нагнать его. — Да подожди ты, давай поговорим. Абсент останавливается ровно в тот миг, когда я перехожу на бодрый бег трусцой, и разворачивается. Да так резко и чётко, словно команду «Кру-гом!» услыхал, хотя от роду её не знает. Разворачивается, значит, и смотрит на меня злобно, пытается испепелить взглядом. А я даю по тормозам, завершаю манёвр и тихонько, шажками, подхожу ближе, как мальчишка, который оленёнка в кустах остролиста выглядел. Стоим мы посреди чистого поля, долговец и свободовец, заклятые враги, у всей Зоны на виду, и глядим друг на друга, как в фильме. Слезливом таком, про расставание. — Поговорим? — Абсент выгибает бровь, и от его ледяного тона меня снова мурашки по предплечьям щипают. — А есть о чём? — Да пойми ты, — прорывает меня, — ну не могу я никак выйти из «Долга». Только не сейчас. Я встречаюсь с глазами Абсента, а они у него зелёные-зелёные, что твоя новогодняя ёлка. Да и горят не хуже, как два костерка цвета хвои. Смотрю я на него, обделённого ребёнка с натовской винтовкой за плечами, и чувствую, как по швам трещит вся моя хвалёная выдержка. Прикусываю язык — на всякий пожарный, чтобы не ляпнуть лишнего. — Хочешь сказать, — продолжает Абсент резать по живому, — ты готов ради повышения наш план отложить? Снова? План — вот как он этот позорный побег обозвал. План, говорит, у нас с тобой, Лейтенант, родился. Выйдем, говорит, из группировок наших, подадимся в вольные и тогда-то заживём как нормальные люди. И прятаться по всяким занюханным ангарам не придётся. Пыльно там, видите ли, а он чихать начинает. Да где ж в Зоне не пыльно! Я ему, конечно, поулыбался, головой покивал, согласился, что здорово это всё (и даже не соврал ведь, правда, здорово!), а сам думаю: «То были цветочки, Лейтенант, а сейчас пошли ягодки». — Ну пойми, — говорю, — не могу никак. И не в повышении дело. — А в чём же? — И в глазах у Абсента такая обида смертельная, хоть на стенку лезь с криками. Ни дать ни взять дитя, у которого игрушку отобрали. — Так я... ну, это... И вся моя решительность сдувается, как воздушный шарик, с позорным присвистом. Я её стараюсь собрать заново, наскоро сшить и выдать за новую, но под натиском изумрудных огней теряю все слова. Будь что будет, выложу ему всю подноготную, и пусть делает с этим, что хочет. Я бесславно капитулирую. Беру Абсента за плечи, ощутимо так встряхиваю и для пущего, что называется, психологического эффекта на одном дыхании выдаю: — Никто мне повышение не предлагал. И никакой сверхсрочной операции, про которую я тебе тогда говорил, и в помине нет, — говорю я, и слова льются из меня ручьём, словно я в жизни столько не скажу больше. — И никакого напряга с Ворониным, из-за которого я не могу выйти из группировки, нет. Ничего нету. — Чего? — теперь Абсент на меня смотрит, как на главного претендента в дурку, а не на врага человечества, который его единственного шанса на счастливую жизнь лишил. — Ну смотри, — говорю, — ты меня щас без зазрения совести можешь смело в морду ударить. — За что? — Да за то, что врал. — Не хочу я тебя по морде бить, — говорит Абсент, и, судя по выражению лица, у него мозги закипают от усердия понять, что к чему. — Ну, пока что. — Ладно, — отвечаю. — Расскажу тебе одну вещь. Слушай внимательно и по возможности нюни не распускай. Мы с тобой — вроде непримиримые враги, в клочки должны друг друга порвать при встрече. — Это я помню, — Абсент плюётся раздражением, а я не отдаю себе отчёта в том, что до сих пор за него держусь, как за спасательный круг. — Будь так добр, объясни по-человечески, в чём проблема. — Короче, — говорю, — не знаю, как у вас, зелёных, дела обстоят, но меня-то уж точно из «Долга» никто за просто так не выпустит. — Почему? — плечи Абсента под моими ладонями опускаются, и я вижу, как в его глазах начинает зарождаться понимание. — Когда создаются объединения навроде «Долга» и «Свободы», а потом стенка на стенку и все остальные прелести военных кампаний уровня «Бригады», то объединения эти начинают соревноваться в вооружении и других примочках, которыми можно недругов удивить. Это я к тому, что мы с тобой, Абсент, знаем слишком много. А кто владеет информацией, как говорится... — Да не знаю я ни хрена про тараканов в голове Лукаша, — перебивает он и, помолчав, сознаётся: — Я вообще ничего не знаю. Какая от меня польза? — А ты поди это моим командирам расскажи, которые меня на первом попавшемся суку вздёрнут, а тебя пытать будут до полусмерти, пока ты им сдуру не наплетёшь то, чего сам не знаешь, — говорю я и пальцами крепко-крепко наплечники Абсента сжимаю. — А мне не очень хочется, чтобы тебя эти изверги пытали. Ты ж мне вроде... Я же тебя как бы... Мы ведь с тобой... Короче, я тебя опасности подвергать не имею никакого права, ты пойми. И добавляю ни к селу ни к городу, от переизбытка чувств, наверное: — Я, между прочим, в университете учился и некоторые вещи понимаю. Складка между бровей у Абсента быстро разглаживается и совсем исчезает, а сам он, чертяка небритый, напяливает развязную лыбу от уха до уха. Знает ведь, как благотворно на меня это действует — умиротворяюще, если хотите, сразу весь нервный запал сходит. Абсент перехватывает мои руки и тянется вперёд за тесными объятиями. — Признался! — говорит он мне в шею. — Месяц с тебя уже трясу и хожу в непонятках, типа, а чё он обо мне думает. Я неуверенно глажу Абсента по спине — дожидаюсь, когда внезапный порыв нежности с его стороны кончится. Когда это происходит, он отлипает от меня, но всё ещё ластится, как кот, пригревшийся на солнышке. Больше меня не сторонится и даже ножик, которым мою душу методично так шинковал, прибирает куда подальше. Снова душка с глазами под цвет комбинезона — кровавой фурии и след простыл. — Саш, сразу бы сказал, что законченный паникёр, — говорит Абсент. — Я бы скидку на это сделал. — Ничего я не паникёр, — пытаюсь насупиться, но получается, по-видимому, из рук вон плохо. — Это правда, мать твою за ногу. — Может, правда. Может, и нет, — тянет Абсент. — А ты пока распинался, мне в голову идея одна пришла. — Какая? — спрашиваю я, стараясь не сосредотачивать внимание на том, где находятся мои руки. Не сейчас, не сейчас, не сейчас. — У тебя куртка есть? — Какая ещё куртка? — Да самая обыкновенная, без опознавательных знаков. Чтоб за вольного сойти. В смысле, за одиночку. — Ну была где-то вроде, — говорю. — А балаклава? — Найду, если надо. — Вот и отлично. ПДА липовый я тебе подгоню, будь спок. У меня таких целый ящик, не спрашивай откуда. — А ты к чему клонишь? — спрашиваю. Абсент глаза свои невозможно зелёные закатывает и вздыхает, мол, какой же, Саша, ты у меня глупенький. — Какой же, Саша, ты у меня глупенький, а говоришь, в университете учился, — говорит он, а меня тем временем на внутренний истерический смех пробивает. — Снимешь всё это долговское барахло, напялишь маску на пол-лица, а лучше на всё сразу, и гуляй где тебе вздумается. Проще простого же, ну. Я смотрю на Абсента с таким потрясением, будто впервые в жизни его увидел. Смотрю и понимаю, как у этого парня всё просто. Два пальца об асфальт. Какая там война группировок, какие преследования, какой террор? Тряпочка с двумя прорезями для глаз всё может решить. Анонимность, блин. И как мне этому дитю малому объяснить, что придуманный им план, прошу прощения за мой французский, на соплях держится? Нештатных ситуаций же тьма тьмущая, я вам с ходу могу штук десять перечислить и не запнуться. Выходит, я и правда параноик... — Всё под контролем держать невозможно, — говорит Абсент, словно мысли мои по лицу читает, как открытую книгу. Меня снова настигает приступ нервного смеха: когда мы успели друг о друге так много узнать? — Ладно, — говорю. — Посмотрим, что можно с этим сделать. А теперь нам лучше отсюда свалить по-быстрому... — ...а то стоим, два молодца, хоть мишень на спину вешай. — С языка снял. Я сгребаю Абсента в охапку и тащу в сторону осиротевшего ангара. Ладно, думаю. Разведём костёр, слегка почешем языками и разойдёмся. Может, идея не настолько и бредовая, как мне на первый взгляд показалось. Может, дело выгорит.