Мама, здесь камни поют

      Мама, мне завтра исполнится девятнадцать.       А временами кажется – сорок, не меньше. Или все сто.       Завтра настанет совсем скоро – через час. Или раньше. Летнее небо темнеет медленно. Скоро падет роса. Конечно, по узорчатым – прямиком из Калормена – коврам ходить босиком приятнее, чем по жесткому ковылю. Тот лишь на вид кажется мягким. Но именно сейчас я хочу побыть один, мама.       Четыре с половиной года я ношу золотую корону. Четыре с половиной года Верховный Король пытается управлять свалившейся на руки страной, не имея ни малейшего представления, как это делается.       Не знаю, заметила ли ты наше отсутствие. Может быть, давно оплакала нас, решив, что мы погибли под очередным налетом. Может, даже не обратила внимания. Время здесь и в Англии течет по-разному, никогда не угадаешь, как именно. Но я всё же надеюсь, что прошло едва ли пара мгновений. Не хочу, чтобы ты оплакивала детей – всех четверых разом.       Довольно и того, что нас призвали сюда, не спрашивая. Вложили в детские руки настоящее оружие и велели сражаться с могущественной ведьмой. Обычным школьникам – завоевывать троны, освобождать страну, а потом – править ею.       И теперь, спустя время, я оглядываюсь на прошлое и не могу ответить на вопрос, в самом ли деле мы пришли как освободители – неумелые чужаки, сходу вставшие под алые знамена. Мы даже осмотреться не успели толком. Нас будто толкнуло, закружило, понесло как щепки в водовороте – навстречу событиям, пророчеству, Аслану. Дети, попавшие в сказку не во сне, а наяву. Тогда это казалось таким… правильным.       Наверное, Эдмунд был всё же в чем-то прав. Он единственный тогда спросил: откуда мы знаем, чья сторона правая? Естественно, его никто – и в первую очередь я – не слушал. Потому что он вел себя как поросенок. Потому что он младше. И потому что я, идиот, поверил ласковым словам первого встречного – и даже не удосужился их проверить.       А потом стало поздно. Потом, когда Аслан спас моего брата. Когда я принес Льву клятву, стал рыцарем, а после – королем. Теперь можно сколько угодно сомневаться и жалеть о сделанном – это не отменит тяжести обетов. Теперь я львенок, мама. Он называет меня сыном, представляешь? Не сыном Адама – собственным.       Только я еще помню, что моего отца звали иначе.       Иногда я тихо ненавижу королевские знаки отличия – и штандарт над Кэр-Паравелом, и собственный щит, и стяги, алые стяги, что так ярко плещутся на ветру. На них всюду – он. Золотой, сверкающий, затмевающий солнце и костры.       Мой Бог.       Наши соседи зовут его северным демоном, утверждая, что он лишь притворяется львом. Истинная же сущность его никому не известна, как и замыслы. Впрочем, и у нас говорят, что он не ручной лев.       Порой мне кажется, что калорменцы правы. Но это ничего не меняет. Я служу ему – демон он или божество. Он призвал меня сюда. Он подарил мне – или подкинул – целую страну. И оказал мне… нам услугу, которая не может быть ничем оплачена. За подаренную брату жизнь я плачу собственной, мама. Мне не нужно для этого умирать. Но иногда кажется, что лечь на Каменный стол под каменный же нож было бы проще.       Нож милосерднее.       У Люси, кстати, именно кинжал милосердия. Мизерикордия. Я не сразу понял, почему вместе с бальзамом ей подарили и кинжал. Дерущаяся Люси – это выше моего понимания. Но… бальзам лечит не всё. За кем-то смерть приходит, потому что наступает положенный час, и с этим ничего нельзя поделать. Но можно облегчить переход, избавить от лишних мучений.       Когда ей сказали об этом впервые… Говорят, она даже не рыдала. Только смотрела на застывшего после ее удара – сатира, кажется. У него был распорот живот, он был не жилец. И дико мучился. Я не видел Лу на поле боя – не до того было, только уже вечером нашел. Статуи в саду Кэр-Паравела живее, мама. Я всю ночь ее успокаивал как мог, обнимая и говоря, говоря обо всем на свете, как в детстве…       А за нашими спинами горели победные огни костров и факелов, нарнийцы пировали, поднимая нескончаемые кубки за Верховного Короля и Отважную Королеву. Кричали и восклицали: «Слава героям! Да здравствуют Их Величества!..» А Люси в моих объятьях не могла плакать.       Я бы согласился сам обратиться статуей, лишь бы сестре моей королеве не пришлось никогда приносить милосердие через смерть. Но королям не дана такая роскошь.       Поначалу мы и впрямь казались героями – себе. И другим. Просто нас окружала та часть Нарнии, которая и впрямь устала от вечной зимы, недолюбливала Джадис или имела с ней старые счеты. И Аслан, конечно, с нами был Аслан. Только он ушел быстро и тихо, не прощаясь, и многие уже наутро не помнили, вправду ли видели его – или всё пригрезилось.       А многие и не хотели помнить.       Далеко не вся Нарния ненавидела Джадис. Только всерьез засев за историю, политологию и социальные науки, мы поняли, что это так. Она правила сотню лет. Сто пятнадцать, если быть точным. За это время сменилось не одно поколение. К зиме все привыкли, и тепло летних полян осталось лишь в легендах да в памяти редких долгожителей. Кэр-Паравел тоже был легендой. Пустой, застывший под слоем снега, он не внушал особых надежд. А зима – вокруг, а Джадис – рядом.       И нарнийцы научились жить в вечном холоде – и жили весьма неплохо. Воинственные соседи не совались, боясь Колдуньи, о еде Джадис заботилась – ей ведь надо было кем-то управлять. Думаю, она могла бы с легкостью обратить Нарнию поголовно в камень, но находила это слишком скучным. Гнев свой Колдунья обращала против тех, кто сопротивлялся, но таких было немного. Неудивительно, что все они собрались вокруг нас. Странно, что мы решили, будто это – вся Нарния, и она думает одинаково.       Самый голос любой нарнийской толпы уже представляет собой сочетание разнообразных звуков. Раскатистый бас великанов, хихикание нимф, вкрадчивый шёпот фавнов, ржание, блеяние, щебетание… Такой толпой сложно управлять.       Особенно когда не умеешь ровным счетом ничего из того, что положено уметь правителю.       К тому же, в отличие от Джадис, мы ничего не знали о стране, в которой оказались, мама. О ее разношерстных жителях, их особенностях, о традициях... Пришлось осваивать всё в предельно сжатые сроки. Наш рабочий день начинался в пять утра и оканчивался к полуночи. Даже у Сьюзен залегла синева под глазами от вечного недосыпа.       Честно говоря, в нас не было ничего величественного – худые, нескладные, замученные неуемным стремлением поскорее влиться в свалившийся на руки мир. Последнее определяло не только то, сохраним ли мы короны на головах. Вопрос стоял о сохранности самих голов.       И, несмотря на взятый бешеный темп, мы чувствовали себя слепыми щенками, выброшенными в подъезд. Не имело значения, что стены у подъезда были обтянуты пурпуром и отделаны золотом.       …Помнишь, как мы вздрагивали от воя сирен, от равномерного гула самолетов? Как противно свистели летящие навстречу городу бомбы?.. Здесь, казалось, мы обрели мир и тишину. Но в обстреливаемом Лондоне я чувствовал себя спокойнее. Кому сдался обычный мальчишка? Разве что случайным осколком зацепит.       Верховного Короля кто только не пытался убить. Нас всех пытались убить – и не единожды. Каждому выделили телохранителей, но я не смог с ними ужиться. Они скользят неслышной тенью – шаг в шаг, след в след. Слышат каждое твое слово, даже брошенное в сердцах… Я сбегал от них, они находили меня и отчитывали, как нашкодившего мальчишку. Да это и было поступком мальчишки. Но я ничего не мог с собой поделать. Пока Эдмунд, страдавший от той же проблемы, не предложил решение.       Эдмунда нечисть, оставшаяся после Колдуньи, кажется, боялась сильнее, чем кого бы то ни было. Да что там – наши воины и те сторонились второго короля, когда он на рыжем своем Филиппе мчался впереди отряда. У него были совершенно страшные глаза, мама.       Честно? Я тоже его боялся. И, что куда хуже, – не доверял ему. Простил, но никак не мог забыть его предательства. Брат знал это. И предложил стать моим телохранителем отрешенно, будто не веря, что соглашусь. Но я так устал от постоянного ожидания стилета в бок или стрелы с крыши!.. Я отдал Эдмунду свой меч и повернулся спиной – без кольчуги, уткнувшись лбом в обитую бархатом стену дворцового перехода.       К стыду своему, я почти ожидал удара.       А получил – клятву защищать Верховного Короля хотя бы и ценой собственной жизни. От младшего брата, о котором мне бы самому заботиться. От двенадцатилетнего подростка, два года как носящего рыцарские шпоры. В оруженосцы берут позднее!..       Мама, ты можешь с полным правом гордиться младшим сыном. Он заслуживает этого куда больше, чем я.       Джадис когда-то была палачом Нарнии. Предатели, преступники, которым не было прощения – все они становились законной ее добычей. Взлетал и опускался каменный нож, выполняя будничную свою работу. В трещинах Стола, появившихся от старости, вовсю росла трава – кровь жертв служила щедрым удобрением.       Мнилось – мы другие. Справедливые, отважные, великодушные. Одним словом – великолепные. Так казалось нам. Казалось нашим подданным.       …Не всем.       Часть сторонников Джадис полегла в битве при Беруне. Что было делать с выжившими – пленными, ранеными? А теми, кто не вышел на битву? Кто отсиживался по темным норма и лесам, но ушей их достигла весть о гибели госпожи – и они полезли как тараканы из щелей на свет?..       Мы дрались. Отражали атаки и нападали сами. Нужно было выжечь весь очаг заразы, чтоб не осталось никого из приспешников Колдуньи. Чтобы ничего не повторилось.       Но не всех можно вызвать на честный бой.       Оказалось, нечисть творит свои козни не двадцать четыре часа в сутки. Она тоже нуждается во сне, крове и пище. Создает свои – пусть уродливые – семьи.       Знаешь, мам, политические формулировки такие… обтекаемые. Наведение порядка. Избавление от заразы. Я не особо вдумывался в них – головной боли и без того хватало. Только отдавал приказы: отправить отряд к истоку Великой Реки или к Западным болотам, где были замечены парочка вурдулаков, или кикимора, или оборотень. Выступить ранним утром. Великий Лев приходит с востока, с рассветом. Логично, если его король пошлет отряды освободителей на заре. К тому же в это время нечисть наиболее уязвима – измотавшись за ночь, она готовится к дневной спячке.       Пока не довелось возглавить один из таких отрядов.       Мы дрались в сырой лощине, зажав там горстку огрызающейся нечисти. Перевес был на нашей стороне, и мы решили уже, что закончили на сегодня. Но Пес беспокойно крутил головой, заявив, что чует кого-то еще. Мы пошли за ним – и у черного провала пещеры действительно обнаружили троллиху. Видимо, она была из тех троллей, кому не страшен солнечный свет. Она швырялась огромными булыжниками; когда те закончились, кинулась на вооруженных воинов, подминая их своим весом, не боясь стали. Раздавила троих, еще двоих приложила каменными снарядами, прежде чем ей снесли наконец голову. И тогда один из воинов сказал: «Это не просто стоянка. Это логово. Она защищала детеныша».       Я переступил порог пещеры. Следом, запаливая факел, шагнул один из воинов, фавн – Омнитус, кажется. Вонь стояла невыносимая, труп троллихи уже начал смердеть, хотя прошло едва ли несколько минут, как ее убили.       Тролленок обнаружился в глубине, обмотанный какими-то тряпками с бурыми следами. Оскалившись, он щурился из-под безволосых бровей от непривычного света. Я протянул руку – в латной перчатке. В ответ он зачерпнул уродливой своей лапищей камень и бросил в меня. Быстро и метко – такую реакцию сложно заподозрить в совсем еще детеныше. Я еле увернулся. «Осторожнее, ваше величество», – сказали мне. «Тролли только кажутся неповоротливыми, и многие поплатились жизнями, поддавшись этой иллюзии».       Я смотрел на озлобленного тролленка – и вспоминал, что мать его, пронзенная несколькими мечами, лежит на пороге собственного… логова? дома? Что отец, скорее всего, убит еще раньше в какой-нибудь из стычек. За что же ему быть со мной добрым? Верховный Король для него – такой же палач, как Белая Колдунья.       Будь я частным лицом, быть может, попытался бы что-то сделать. Может, забрал к себе и постепенно убеждал бы, что природа его – не приговор. Что разум и воля даны не просто так, а доброта сводит на нет любое уродство. Но я был чертовым королем, который должен думать не о каком-то там тролле, а о стране, вверенной ему. О том, что таких детенышей – десятки, сотни. И конкретно этот ничем не лучше и не хуже прочих, он просто подвернулся мне под руку. О том, что он подрастет – и мои подданные окажутся в опасности. И, возможно, другой детеныш останется сиротой – или вовсе встретит безвременную смерть из-за того, что Верховный Король оказался слишком чувствителен.       Даже когда я впервые дрался с Могримом, сходя с ума от ужаса, мои ладони так не дрожали, мама. Риндон чуть не выпал.       «Ваше величество, позвольте мне…», – начал было Омнитус, но я перебил его: «Нет. Я отдавал приказы – уже не счесть сколько раз. На моих руках не видно крови, но она там есть. Почему я должен отсиживаться за спинами своих воинов, сваливая на них всю грязную работу? Ради чистоты и великолепия своего имени?»       Тролленок, будто что-то почувствовав, вновь оскалился. А в следующее мгновение голова его, слишком маленькая и легкая, покатилась в угол. В скудном свете факела она показалась валуном, одним из многих, что были свалены в углу. На тело я не смотрел. Вытирал меч – сразу, как меня научили. Никогда крови и грязи не оставалось на Риндоне.       Мама, меня вывернуло прямо на отполированный до блеска – даже в полутьме пещеры сверкал – меч. И еще раз. И еще – голой, горькой желчью, – время обеда давно уж минуло. Под колени рванулась склизкая сырость; выворачивало уже совершенно пустым воздухом. Казалось – из меня хотят вынуть душу.       А может, тогда и вынули, заменив первым попавшимся придорожным булыжником?..       Фавн не подходил ко мне. И правильно. Скажи он хоть слово, положи руку на плечо – я бы убил и его.       …Как полыхало бывшее логово троллей, очищая огнем грязь, кровь и мерзость, я уже не видел. У Верховного Короля довольно дел, чтобы любоваться пожарищами.       Джадис хотела убить ребенка. Моего брата. Но не убила. Верховный Король казнил детеныша собственноручно – и по его приказу сотни детей были убиты потому, что родились не у тех родителей. Милосердной может быть Люси, мне недоступна такая роскошь. И тем более у меня нет права упасть грудью на подаренный меч.       Мама… Неужели ты еще не прокляла день, когда родила первого своего сына?       Знаешь, мама, по первому впечатлению мне казалось, что Нарния полна благородства. А значит, и целомудрия, да.       Я ошибался в обоих случаях.       Мама, ты учила меня бережному отношению к женщине. Казалось – я не смогу иначе, чем видеть в ней мать собственных детей. Любимую. Но всё пошло наперекосяк. Стыдно в этом признаваться – тебе. Остальным давно не стыдно.       Мне едва минула шестнадцатая зима. Здесь считают не по летам – по зимам, долго не мог привыкнуть…       Надо было лучше учить мифологию. Кто наши подданные? Нимфы. Сатиры. Фавны. Кентавры. Это не считая собственно говорящих животных. Они разумны, конечно, но животное начало в них очень сильно. А что говорить про наяд с сатирами, когда еще по легендам нашего мира они любвеобильны без меры!..       В летние ночи здесь устраивают пляски, и пьют вино, и звучит тягучая – разом и грустная, и веселая – музыка. Под нее невозможно усидеть, и нарнийцы пляшут до утра. Только строй танцоров изрядно редеет уже к середине ночи. И много, много находится желающих увести в тень от горячащих кровь костров Верховного Короля.       Поначалу это изрядно смущало. Потом… мне и самому начали сниться сны, о которых не хотелось бы тебе рассказывать. И после очередной стычки я дико устал, хотелось хоть как-нибудь расслабиться, и… и я просто не стал ее прогонять. Сил не было. Да и на прочее их тоже толком не хватило, она всё сделала сама – это я сейчас понимаю. Только и помню ветку незрелой еще рябины в ее волосах да алую тяжелую ткань шатра.       Она была первой. Но далеко не единственной.       Я не помню их лиц, не знаю имен. Я никого не принуждаю, естественно, да что там – мне даже инициативы самому проявлять не требуется. Они приходят сами, мама. И я… не отказываюсь. Они красивы, порой – весьма умелы, порой – одуряюще невинны. Честно говоря, мне всё равно.       Ни одну я не назвал бы женой. Королевой. Ни от одной не хотел бы взять на руки ребенка.       …Эдмунду было пятнадцать, мама, когда он вернулся с припухшими губами и шальным блеском в глазах. Он вечно хотел быть на меня похожим, ты же помнишь… А здесь ему и вовсе не на кого больше равняться, кроме старшего брата. Верховного, мать его (прости, мам), Короля.       Мне стоило бы сказать, чтобы он не торопился. Чтобы не повторял моих ошибок, не закрывал сердце от настоящего, растратившись по мелочам.       Я сказал: «Брат мой король, как бы ни было хорошо тебе с женщиной – не расслабляйся полностью. Не оставайся в ней до полного удовлетворения. Нам не нужны бастарды». Эдмунд лишь кивнул, не сказав ни слова.       Я дико боюсь за девчонок, мама. За сестер моих королев. Сьюзен перебирает женихов уже третий год. Говорит, что желает только человека, а в Нарнии кроме нас людей нет. Сваты же с соседних стран ей не нравятся, и я не знаю – печалиться этому или радоваться.       Сьюзен стала совершенной красавицей, мама. Самая красивая из нас, настоящая королева: и статью, и манерами. Будто всегда то при ней было. Но прозвали ее не Прекраснейшей, не Великолепной, что пошло бы ей куда больше, а Великодушной. Душа ее прекрасна не меньше тела, что само по себе редкость. И я боюсь за нее, мама. Боюсь, что красота ее слишком велика даже для Нарнии. Что величие души обернется великой болью, с которой Сьюзен не сможет справиться – а я не сумею ее уберечь.       Люси же, кажется, до сих пор не волнуют подобные проблемы. Это эгоистично, но… иногда я молюсь, чтобы так оставалось как можно дольше. Будь моя воля – я бы запер ее в самой высокой башне Кэр-Паравела, лишь бы никакая грязь не коснулась Лу вовек. Но она зачахнет без своих полей и лесов, и я не судья своим сестрам и брату. Не имею права.       Прости, мама, я слишком откровенен. Но мне так давно и так отчаянно хочется поговорить с кем-то близким – даже если он по ту сторону старого платяного шкафа. С тем, кто меня бы понял. Только не с братом и сестрами. К младшим не приходят облегчать душу.       Я цепляюсь за твой образ, за крохи воспоминаний из прошлого. Они становятся всё более размытыми и отдаленными, но я не хочу их терять. Я не хочу забывать тебя, мама!       Наверное, моя душа еще все-таки не успела обратиться камнем.       Впрочем…       Есть легенда о поющих камнях. Я не видел сам, но рассказывают – где-то далеко на Севере в горах поздно ночью, как вот сейчас, можно услышать негромкое пение. Говорят, в незапамятные времена не только потоки и леса имели душу, но и самые камни. Говорят, у них были покровительницы – ореады, горные нимфы, более всего любившие петь. Пока одна из них, самая красивая и звучноголосая, выводя тончайшую ноту на самом краю, потеряв равновесие, не сорвалась вниз. Прощальный голос ее обратился эхом, гуляющим над горами. В знак горя от потери подруги остальные ореады обратились в камень. И лишь иногда, в безлунные ночи, они поют, вспоминая, как были счастливы.       Я бы хотел когда-нибудь услышать их пение, мама.       Наверное, ты думаешь, что мне хочется вернуть всё назад. Никогда не уезжать из обстреливаемого Лондона. Уехать куда угодно, только не к профессору Керку. Не подходить никогда к старому платяному шкафу. Порубить его на дрова, в конце концов!..       Нет, мама. Я бы ничего подобного не сделал, доведись мне прожить – и выбирать – всё заново. Шагнул бы следом за Люси сюда – снова.       Здесь моя страна. Мой – наш – Кэр-Паравел, завоеванная жемчужина. Наш дом. Окна его огромны, и под солнцем он сверкает, будто морская звезда выбралась на сушу и улеглась у воды. Здесь всегда есть чем заняться. Не то чтобы я скучал в Лондоне, но здесь мои действия приводят к куда более ощутимым результатам. Я пытаюсь сделать жизнь своих подданных легче, приятнее, разумнее. Это не всегда удается. Порой это изматывает, порой я готов проклясть золотую корону. Но это стоит того.       Здесь… меня любят. Открыто, шумно и суетливо. Тихо, смущенно, с искренностью, которую я вряд ли заслуживаю. Любят всех четверых, конечно, но Верховному Королю всегда достается чуть больше. Чуть больше дерьма. Чуть больше обожания простого народа. Это… великая честь для меня.       И я люблю Нарнию всем сердцем, мама. Ее холмы и поляны, и тенистые леса, и бескрайнее море, что начинается у самых ступеней замка, и шепот дриад, и гул тысячи ног, лап, копыт нарнийского войска. Ее огромное небо с так непохожими на английские созвездиями – ярче в десятки раз. А может, это потому, что здесь нет туманов, как в Лондоне. Здесь солнце, мама, такое солнце!.. За один только его свет умереть не жалко.       Здесь мой Бог. Я не могу сказать, плох он или хорош. Каков бы он ни был, я служу ему – каждый день, каждый час. Не знай я Аслана, наверное, было бы проще – всем четверым. Но я не изменю ему. Кто поручится, что другой будет лучше? Нас связывает уже слишком многое. И я не привык бросать клятвы на ветер. Он не ручной лев, и я не пытаюсь его приручить.       Наверное, я люблю Его.       Я бы снова повторил свой путь, доведись начать сначала. Знаешь, мама, наверное, я все-таки счастлив. Горьким, странным, непонятным счастьем. Которое и на счастье-то непохоже, на первый взгляд. Но это моя судьба. Другой не дано. Другой я не хочу.       Пожалуй, пора возвращаться. Ногам холодно и влажно от выпавшей уже росы. Полночь давно минула, наступают самые темные часы ночи. Мне исполнилось девятнадцать, мама.       Мама… Может, ты все-таки порадуешься немного и за старшего сына?