in a dark place

Up at night, feeling down, am I all alone Hide away from it all, in a stranger's home Is it me? Is it you? Can I trust myself? I need some help.

The Moth & The Flame — The New Great Depression

Юнги не особо помнил, когда в его жизни появился «он», да и знать не знал, кто этот «он» такой. Не то чтобы ему было неинтересно — зачастую неинтересно, — но никаких попыток для выяснения личности своего негласного спутника он не предпринимал, хотя иногда хотелось. Хотелось просто из-за того, что «он» чересчур сильно выдавал себя, прячась за углом, или слишком громко дышал, поджидая Юнги в сумерках подворотни около его дома. Казалось, он даже слышал биение «его» сердца или, быть может, чувствовал в воздухе кислый привкус хаотичных мыслей, в панике бьющихся в стенках черепа, когда Юнги проходил слишком близко. Знал только, что пользуется «он» слишком ярким парфюмом с тонким шлейфом ванили, который иногда явственно чувствовался перед дверью квартиры, рядом с которой лежало очередное не имеющее смысла послание. Такое же убогое в своём содержании, как вся бессмысленность бытия Мин Юнги. Такое же короткое, блеклое и без всякой пугающей составляющей, которой должны быть напичканы подобные вещи, но сталкер Юнги какой-то слишком неудачник даже для сталкера.

«Я буду всегда следовать за тобой. Помни об этом».

Юнги помнил. Помнил примерно пятнадцать минут после прихода домой, но после ему становилось наплевать настолько, что и «он» терялся в потоке пустоты его черепной коробки. Просто потому, что ему всё равно. Просто потому, что он заебался. Просто потому, что даже такая диковина, как назойливый сталкер, не смогла вдохнуть в него немного страха, азарта или, быть может, желания жить, которое пропало само собой ещё год назад, а может, намного раньше. Будь Юнги старым Юнги из прошлого, наверное, обратился бы в полицию или попытался поймать «его» самостоятельно, но сейчас Юнги — просто четыре буквы на белом листе в чьей-то истории, поэтому он игнорирует даже слишком настойчивый звонок на мобильный. Игнорирует до тех пор, пока не начинает болеть голова. На другом конце трубки — тишина. Не густая тишина, не звенящая, как привыкли писать в своих историях авторы средненьких хорроров, которые он иногда почитывает просто потому, что слишком лень делать что-то другое, а тишина говорящая больше, чем могут сказать слова. У Юнги с «ним» был абсолютно безмолвный диалог, но этот диалог увлекал многим больше, нежели вымученный разговор по душам с очередным психотерапевтом, которому на Юнги плевать точно так же, как Юнги плевать на него. Казалось, они могут разговаривать где-то на уровне душ, обмениваясь тем, что тисками по ночам сжимает сердце, но на деле же Юнги улавливал звуки «его» дрожащего дыхания и держал трубку у уха до тех пор, пока «он» не отключался сам. «Его» голоса Юнги никогда не слышал, да и, честно говоря, не хотел: не то чтобы он тщательно обрисовал в голове портрет своего преследователя, боясь по итогу разочароваться. Ему просто было плевать.

На него. На себя. На других. На весь мир вокруг.

У Юнги — депрессия. И депрессии глубоко начхать на то, что его жизни может угрожать опасность, ведь жизнь эта Юнги абсолютно до одного места: он не убил себя до сих пор лишь потому, что ему и на смерть свою наплевать с высоты Юксам-Билдинг. Скинуться бы оттуда, да только тащиться лень, как и в целом выходить из квартиры. Иногда приходится. Приходится, чтобы купить сигарет с привкусом дерьма, дешёвого кофе и пару банок пива, дабы запить горсть антидепрессантов, от которых нет никакого толка. Синдром отмены иногда беспокоит только, когда баночка оказывается пуста, да и на него наплевать тоже, даже если иногда дрожат руки и пересыхает в глотке. Наплевать — пожалуй, любимое слово Мин Юнги, если он вообще способен сейчас любить хоть что-то. Апатия всегда была его единственным другом. Апатия останавливала от хреновых решений, выборов и уверенности в том, что даже если перейти дорогу на красный, его не собьёт машина, ведь никто не захочет брать на душу труп. Никто не захочет возиться с депрессивным Мин Юнги, который не видит смысла даже в очередном глубоком вдохе, но «никто» внезапно превратился в «кто-то», и этот «кто-то» почему-то заинтересовался Юнги больше, чем он когда-либо интересовался собой. Такие вопросы, как «почему, зачем, для чего, «он» что, идиот?» посещали Юнги, быть может, всего несколько раз в самом начале, когда он начал замечать за собой хвост, скрывающийся в запутанных Сеульских улочках. Или когда впервые увидел клочок окровавленной — в кетчупе — бумаги на пороге, неумелую угрозу, криво выписанную на двери каким-то дерьмом — шоколадом, — и комок чего-то мёртвого и разлагающегося — предположительно, рыбы — на лестнице, на что удачно наступил, но едва ли разозлился. Не стоит говорить, почему. Как не стоит говорить о том, почему Юнги не выбросил в урну маленькую чёрную шкатулку с медленной угнетающей колыбельной Моцарта, в которой абсолютно очевидно отливал на свету объектив крошечной скрытой камеры. Сталкер думал, старался, выбирал, тратил деньги и время, поэтому Юнги лишь вздохнул чуть громче, чем обычно, и поставил шкатулку на прикроватную тумбу, не слишком заботясь о хорошем обзоре: пусть «он» радуется хотя бы тому, что Юнги вообще притащил её домой, а в не в полицейский участок. Утверждать, что сталкер не принёс в его жизнь немного азарта, было всё же слишком громким заявлением, но Юнги этого не замечал, как не замечал и того, что неосознанно искал тёмный силуэт в толпе, когда от очередных новых антидепрессантов был хоть какой-то толк. Случалось это крайне редко, но редко — метко, поэтому лёгкая привязанность и заглушенное в ноль чувство самосохранения. Да, Юнги как-то загуглил слово «сталкинг» и криво ухмыльнулся от предостерегающего «преследование может закончиться убийством», да, он прекрасно осознавал, что рядом с ним бродит бомба замедленного действия, да, он понимал, что в любой момент «он» может занести над его головой нож или задушить ночью голыми руками, но… Но. Но у Юнги депрессия. У Юнги дерьмовая жизнь, полная одиночества, дерьмовая маленькая квартира и не менее дерьмовая работа на дому, чтобы не сдохнуть от голода и холода, когда нечем будет платить по счетам. Он не живёт. И даже не выживает. Он существует где-то на тёмном дне грязной лужи и понятия не имеет, почему «он» решил, что преследовать Юнги хорошая идея, ведь Юнги совершенно ничем не примечателен. Вообще. У него обычная внешность, скучная чёрная одежда на пару размеров больше, чтобы спрятаться от мира в хрупкой скорлупе, и абсолютно нечего брать, кроме старого ноутбука с узкой фиолетовой полосой на экране, за которую постоянно цепляется глаз. Он — никто. Он — Мин Юнги, тонущий в грязной луже депрессии.

А «ты»? А «ты» кто такой?

Иногда у Юнги бывали сложные моменты, во время которых он выпадал из реальности. Иногда он просто лежал в кровати днями и мысленно представлял целые миры со своими особенностями и правилами, а самым любимым был мир, в котором жили унылые депрессивные люди без надежды на будущее. «Жили», впрочем, слишком громкое для этого мира слово, но именно там Юнги мог чувствовать себя на своём месте. Там бы его не пичкали таблетками, там бы его не заставляли делать то, что он не хочет, там бы ему не приходилось натянуто улыбаться и говорить, что у него всё хорошо, ведь у него всё очень плохо. И это нормально. В том мире. В мире депрессивных людей, в котором не существует осуждения за то, что ты оторван от общества, за то, что тебе наплевать, за то, что ты тот, кто ты есть. Юнги бы хотел туда. Юнги бы хотел туда прямо сейчас, но треск разбитого стекла заставляет выплыть из нежизненно необходимых сейчас фантазий. Он слышит. Он прекрасно слышит, как осколки стекла со стороны туалета падают на холодный кафель, но сегодня ему наплевать в квадрате. Сегодня он хочет тишины, покоя и в свой депрессивный мир. Он слышит. Он прекрасно слышит, как в квартиру проникает нечто инородное, сшибает тюбик геля для бритья с раковины и осторожно наступает на пол, стараясь не издавать лишнего шума, но сегодня Юнги даже не встанет с постели. Он слышит. Он прекрасно слышит, как некто старается без лишнего шума открыть дверь туалета, но она возмущённо скрипит, заставив незваного гостя остановиться на пару секунд, чтобы прислушаться к звукам — дыхания Юнги — квартиры, но сегодня Юнги позволит подобраться к себе слишком близко. Юнги слышит «его». Юнги слышит «его» так чётко и громко — в квартире абсолютная тишина, — что неосознанно прикрывает глаза от внезапного приступа головной боли и открывает их лишь тогда, когда улавливает носом тонкий ванильный шлейф, всегда следующий за ним по пятам. Теперь он не следует. Теперь он прямо над ним. Теперь он имеет очертания и форму, и эта форма придвигается ближе: практически нос к носу, а губы Юнги обдаёт горячим, взволнованным мятным выдохом. — Я сейчас должен закричать, да? — собственный хриплый голос, звучащий впервые за долгое время, ощущается чем-то инородным и абсолютно чужим, когда Юнги открывает глаза и видит перед собой большое тёмное пятно, протягивающее к его сонной артерии два пальца: в квартире полный мрак. Большое тёмное пятно едва ли ожидало, что Юнги отреагирует именно так, делая от постели испуганный шаг назад, схватив губами немного прохладного воздуха. Большое тёмное пятно вообще чего-то едва ли ожидало от тела, которое со стороны могло показаться абсолютно холодным и мёртвым. И показаться оно могло не просто так: Юнги не выходил из дома несколько дней. — Так, вроде, принято, — «его» голос, «его» густой, тихий, низкий голос с еле заметной каплей испуга, который Юнги слышит впервые за… да чёрт его знает, на самом деле, совсем не рушит то самое представление. Скорее дополняет некоторыми интересными деталями. — Тогда… — Юнги аккуратно, но не без кряхтения приподнимается с подушек, не боясь сталкера вообще — чувство самосохранения так и не поднялось выше ноля, — и прикладывает тощие ладони ко рту, скучно и без энтузиазма прокричав, словно пропев, длинную и тихую «а-а-а-а-а». — Так пойдёт? — опустив руки на колени, без интереса спрашивает он, с хрустом позвонков повернув голову в сторону тёмного пятна. — Как-то невыразительно получилось, — с нотой издёвки в приятном голосе отвечает «он», делая шаг вперёд, практически полностью утыкаясь в постель. Запах ванили становится сильнее. — Может, ещё раз? Хочу расслышать твой голос получше, ведь ты не удостоил меня такой чести раньше. Юнги хочет картинно удивиться. Он правда хочет саркастически удивиться наглости своего подошедшего к последней черте глупого сталкера, но вместо этого вздыхает намного тяжелее, чем хотелось, и тянется рукой к ночнику, не встречая никакого логичного сопротивления. Раздаётся короткий щелчок; вспыхивает пусть и не яркий, но необходимый сейчас свет, и небольшая неуютная квартира тонет в ржавой скудной желтизне, перестав скрывать во тьме того, кому зачем-то понадобился потерянный для мира Мин Юнги. «Он» не реагирует, лишь пристально, внимательно смотрит, и взгляд «его», скользящий по тощему телу в одной длинной чёрной футболке, ощущается лучом солнца из-под лупы, которым собираются заживо сжечь маленького муравья, хотя Юнги должно быть абсолютно плевать. И ему плевать. Ему правда плевать. Плевать на то, что «он» сейчас находится слишком близко, на то, что Юнги не мылся три дня и сейчас наверняка отвратно воняет, на то, что у него обнажены хрупкие ключицы и грязные чёрные волосы копной падают на прищуренные глаза, но не плевать на внешнюю оболочку сталкера, которую почему-то хочется изучить. И он делает это. Юнги переводит к «его» лицу слегка расфокусированный взгляд и… И что? Что он хотел там увидеть?

Перед ним обычный парень.

Нет, серьёзно, самый обычный парень.

Юнги не затрачивает силы на мысленные рассуждения о «его» странных действиях, а сталкер стоит неподвижно, даже расслаблено, позволяя рассмотреть себя с головы до ног, совсем не боясь, что после Юнги пойдёт в полицию и накатает весьма правдоподобный фоторобот, ведь у него отличная память на лица. Отличная, но «его» он никогда до сего дня не видел. А может, и видел, но просто не хотел замечать, как и всех остальных людей вокруг, ведь они не вызывают у него интереса. Но «он» сейчас вызывает. Он спокоен, собран и просто ждёт. Ждёт, пока Юнги дойдёт в изучении до носков его тяжёлых ботинок, чтобы потом… Чтобы потом что? У «него» тёмно-каштановые гладкие волосы, падающие на глаза. У «него» приятное на вид смуглое лицо, чуть большеватый нос с родинкой — милой — и странной для Юнги формы губы с родинкой тоже, которые «он» тут же облизывает, когда чувствует чужой хваткий взгляд. У «него» мощная, но изящная линия челюсти, широкая шея и наверняка подтянутое тело, скрытое под чёрным оверсайзным пальто. У «него» длинные ноги и крепкие бёдра, которыми вполне можно задушить — Юнги видел такое в каком-то фильме, возможно, это было в порно — и довольно внушительный рост. «Он», если судить в целом, красив для среднестатистического корейца — может, даже слишком, — но для Юнги абсолютно обычен, как и он сам. А ещё…

Его глаза.

Его тёмно-карие глаза.

Абсолютно пустые, как душа Юнги, выразительные с длинными ресницами глаза.

В них ничего нет. В «нём» ничего нет. Ничего, кроме Юнги. Потому что «он» тоже смотрит. Смотрит и видит в глазах Юнги только себя. Только себя, потому что ничего другого там нет. Юнги пуст. И «он» пуст. Может ли быть?.. — Так что ты здесь делаешь? — не отводя взгляд, нарушает неловкую тишину Юнги, сильно похрипывая после суток в постели. Пить хочется адски. — Пришёл убить тебя, — то ли шутит, то ли абсолютно серьёзен — по апатичному тону многого не понять — его приятный на вид сталкер, медленно опускаясь к лицу Юнги. Ваниль оседает на открытых участках кожи. Юнги моргает. Юнги просто моргает, всё ещё привыкая к свету, — и эта реакция всё, что «он» может от него получить, ведь… — Давай, — не отрывая взгляда от «его» пустых глаз, совсем не сопротивляется Юнги. Тон его голоса не менее апатичен, чем у незваного гостя. — Приступай. Юнги не будет отбиваться. Он не будет точно. Ему настолько настопиздило всё вокруг, что он совсем не против умереть прямо сейчас от широких ладоней с длинными пальцами, которые тянутся к его шее. Возможно, он совсем не так видел свою смерть, может, он хотел дождаться какого-то важного события — например, смерти от обезвоживания, — чтобы уйти наиболее красиво и не шокировать своим видом криминалистов, но и так будет вполне неплохо. Главное, чтобы было не очень больно. Главное, чтобы «он» сделал всё быстро. Главное, чтобы не стал играться, как кошка с мышкой, впрочем, Юнги не имеет права выбирать. Его жизнь сейчас в руках сталкера. «Он» может делать с ней всё, что захочет.

И «он» делает.

«Он» грубо хватает Юнги за шею двумя руками, всё ещё не разрывая зрительного контакта, не прерывая обмен бьющейся в агонии пустотой. «Он» наваливается сверху всем весом, опрокидывает обессиленное тело обратно в подушки и встаёт коленом на постель. «Он» не давит сильнее, не выходит из себя, а просто чуть прерывисто, но тихо дышит и продолжает смотреть. Продолжает что-то искать внутри, но Юнги пуст. Внутри него ничего нет. — Ты серьёзно хочешь умереть? — «его» голос строг и взволнован одновременно, дыхание чуть дрожит, а горячие пальцы врезаются в сонную артерию, но не перекрывают доступ кислороду. «Он» играет. Этот идиот с ним играет. Юнги немного разочарован. — Серьёзно, — шипит Юнги настолько убедительно, что «он» на долю секунды расширяет от удивления и без того занавешенные чёлкой большие глаза. — Давай. Я тебе помогу. Договаривая, Юнги резко отрывает руки от постели и накрывает холодными ладонями горячие ладони сталкера, обхватывая пальцами и надавливая сильнее. Ему плевать, что в «его» взгляде теперь разливается паника. Ему плевать, что «он» старался не сделать Юнги больно, прикасаясь к нему, как к сокровенному, а наиболее плевать на ваниль, которая теперь проникает внутрь. Ему даже хочется сбросить с себя тяжёлое тело и сделать всё самостоятельно, но он лишь продолжает давить так сильно, насколько может, мутным взглядом наблюдая за «его» реакцией.

«Он» приблизился к святому. «Он» растерян. «Он» колеблется. «Он» не знает, как ему поступить. «Он» просто…

«Он» здесь совсем не для того, чтобы убить Юнги.

Но для чего?

— Я не могу, — в «его» голосе и взгляде слишком много сожаления и страха, чтобы Юнги ему не поверил. Он не может. И никогда бы не смог. Последней черты для него не существует. — Прости, я не могу этого сделать. Не могу, — к тёмным глазам, казалось, подступает инородная влага. — Я тоже не могу, — слегка расстроенно шепчет Юнги. Он понимает: убить человека, должно быть, чертовски сложно, а убить себя ещё сложнее. — Не можешь что? — попытка строить из себя дурачка в заведомо проигрышной для «него» ситуации даётся «ему» замечательно. Он продолжает держать руки на шее Юнги, считывая пульс с сонной артерии, продолжает настойчиво смотреть, пытаясь вытянуть наружу всю боль, скопившуюся в обессиленном теле, но Юнги прост и прямолинеен. Ему нечего скрывать. — Не могу убить себя, — отвечает хрипло, и хрип его звучит ещё болезненнее, чем в первый раз. «Его» это пугает. «Его» это пугает настолько, что он тут же расслабляет хватку до неуместной нежности. Юнги от неё тошно. — Но раз уж ты до сих пор держишь руки на моей шее, может, всё же поможешь? Кажется, не поможет. Кажется, Юнги лишь указал «ему» на непростительное для совести. Разжимая пальцы совсем, внезапно осознав, в каком нелепом положении находится, сталкер отшатывается назад, и Юнги машинально делает глубокий вдох, забивая прокуренные лёгкие сладкой ванилью до краёв. Она ему нравится. Всегда нравилась. Простой, но очень приятный запах утренней выпечки из далёкого прошлого, в котором его ещё волновали другие люди и он сам. Разочарование с привкусом обжигающей кислоты поднимается по глотке; Юнги резко привстаёт, потирает пальцами немного саднящую тонкую шею и садится на край кровати, с усилием опуская ступни на холодный паркет, снова подняв на «него» безразличный пустой взгляд. В тусклом свете ночной лампы сталкер похож на монстра из детских кошмаров — или, быть может, горячую фантазию под одеялом, — только бояться его сейчас Юнги не намерен. Да и чего бояться? «Он» и сам, кажется, готов обмочиться на месте. Но вместо этого лишь слегка напрягается, ссутулив плечи. Вместо этого «он» медленно осознаёт, что только что сделал, и «его» смуглые щёки отливают едва заметным горящим румянцем. «Он», возможно, готовится даже бежать со всех ног, когда Юнги тянется к прикроватной тумбе, на которой лежит телефон, но заметно расслабляется и делает облегчённый громкий вздох, наблюдая, как тонкие пальцы открывают сигаретную пачку. Юнги зажимает белый фильтр меж сухих губ и хочет взять зажигалку, но внезапно закашливается, чувствуя сильное головокружение. Он не ел, кажется, трое суток уже, да и пил последний раз чёртову вечность назад, так что сигареты не лучший сейчас вариант, но вертел он всё на хую, стараясь удержать рассудок за хвост. Ему нужно закурить. Прямо сейчас. Прямо. Сей… Рядом услужливо щёлкает зажигалка; Юнги приходит в себя, встряхивает головой, выкидывая ненужные мысли, и прикуривает на автомате, когда у носа оказывается рыжий танцующий огонёк. «Спасибо» от него не дождутся. Да за такое и не говорят. — Кофе будешь? — спрашивает беззлобно, пуская перед собой жирное кольцо сизого дыма. В данной ситуации вопрос абсолютно дурацкий, но ничего другого на ум не приходит. Юнги знал, что когда-нибудь это случится. Знал, что должно закончиться чем-то. И вот «он» здесь. Перед ним. Смущённый и явно хочет спрятаться под кровать, но кровать у Юнги без ножек. Нет ножек — нет под кроватью одержимого сталкера. — Может, есть что покрепче? — «он» немного морщится, явно не слишком приветствуя дым в лицо, но интонация голоса такая же спокойная и размеренная, как в первый раз. Эмоции, думает Юнги, сталкер умеет держать под контролем хорошо, жаль только, что слишком тупой для всего остального. Например, для того, чтобы сначала проверить, закрыто ли было его окно вообще. Впрочем, сам Юнги не лучше: в здравом уме вряд ли хоть кто-то стал бы распивать кофе с человеком, который преследовал тебя целую вечность, да ещё и забрался в дом. — Есть мой кулак за выбитое окно, — шутить у Юнги никогда не выходило, да он и не шутит совсем, честно говоря. У него сейчас едва ли есть деньги на пачку сигарет, а на новое стекло и подавно. — Прости, — «его» голос не врёт. «Он» извиняется вполне искренне. И правильно делает, иначе… Юнги выбьет из него всё дерьмо паршивым романом о радужной любви, например, который лежит в полке тумбы. Всё равно концовка у него отвратительна: там умирают все. — Я вставлю новое, если позволишь. Юнги поднимает на «него» уставший от жизни взгляд и совсем не знает, что ему чувствовать. Он должен. Определённо должен что-то ощущать, но ощущает только холод, тянущийся из-под двери туалета, дерьмовый привкус сигареты во рту, запах ванили, отправляющий в прошлое, и всё. Ему нечем порадовать того, кто когда-нибудь прочтёт эту историю. У него нет никаких душещипательных подробностей и красочных описаний. У него внутри — пустота. И эту пустоту едва ли сможет заполнить человек, стоящий напротив. Только вот…

Почему «он» ещё здесь?

— Раз кофе не хочешь, может, принесёшь стакан воды тогда? Во рту кошки нассали, — выдыхая дым, просит Юнги: пить после пары затяжек захотелось ещё больше. — Я заметил, — огрызается сталкер, натягивая на губы кривую ухмылку. Ну точно хочет получить по тупой головёшке паршивым романом с мерзким концом. — У тебя так-то не девять жизней, — огрызается Юнги в ответ. Какого чёрта он себе вообще позволяет? Мало того, что вломился в чужой дом, так ещё и издевается, — так что возьми блядский стакан с раковины и напои предмет своего обожания, ладно? А то он и помереть может. Не думал, правда, что «он» всё же пойдёт и нальёт, но «он» идёт и наливает. Юнги не наблюдает за «ним» взглядом, не поворачивается, но подмечает лишь, как слегка дрожат «его» руки, которые «он» пытается прятать в длинных рукавах пальто. Неудивительно, впрочем. Эмоции, может, «он» и умеет держать под контролем, но сопротивляться тому, что загнанной птахой бьётся в голове, способен едва ли: Юнги примерно представляет, что может испытывать человек, впервые подобравшийся настолько близко к предмету своей больной одержимости. Трепет и, быть может, сильное желание. — Держи, — «он» тихо выходит из-за спины, подходит на расстояние достаточное, чтобы передать стакан, и делает шаг назад: то ли боится, то ли не хочет получить в лицо. Впрочем, в лицо бы не получил, даже если бы собрался то самое желание воплотить в жизнь. Юнги пьёт. Юнги пьёт быстро и с наслаждением, смазывая глотку, ощущая на кадыке пристальный взгляд: «он» наблюдает с интересом, и Юнги не станет «его» за это винить. Заканчивая, шумно выдыхает и ставит стакан на тумбу, мимолётом подумав, что не отказался бы сейчас и от какого-нибудь чачжанмёна с маринованной редькой, но есть только обычный рамён: варить его безумно лень, да и ситуация неподходящая. Это немного раздражает. Как немного раздражает сталкер, переминающийся с ноги на ногу. Он явно не знает, что ему делать дальше. Идиот, серьёзно. — Не маячь перед глазами, а. Сядь лучше, — Юнги всё же не особо интересно, почему «он» не уходит, да и история «его» волнует едва ли, но он может её послушать, ведь дел на ближайшую вечность у него не найдётся. — Уходить ты вроде не собираешься, значит, хочешь что-то сказать. Говори, я не стану выгонять. Сил на это всё равно нет. Сил нет и вправду. У него обезвоживание. Не особо сильное, но встать с постели совсем будет проблематично. Он и сам идиот. Клинический. Сталкер садится рядом. Садится послушно, словно верный пёс, но тихо, аккуратно, боясь потревожить хозяйский покой. У «него» немного виноватый вид, чуть поджатые губы, и густая чёлка закрывает глаза, не давая Юнги видеть «его» насквозь. В воздухе помимо ванили витает что-то похожее на беспокойство, и это озадачивает на короткое мгновение. Интересно. И странно. Очень странно. — Я боялся, что ты умер, — «его» никто не просил быть откровенным, но, кажется, Юнги сейчас услышит самое главное. — Боялся, что больше никогда тебя не увижу, — голос «его» тяжёлый немного дрожит, и эта дрожь передаётся Юнги по воздуху, оседает на кончиках пальцев неприятным покалыванием. Почему? — Почему? — Юнги не понимает. Правда не понимает. Не понимает, зачем этот парень за него волновался. Какие у него на это вообще могут быть причины? Одержимость? Смешно, но Юнги смеяться не может: забыл уже, что это такое. — Почему? — переспрашивает «он» еле слышно, наверняка и сам не до конца понимая. Юнги заинтересованно поворачивает к нему голову. Заинтересовать Юнги в данный момент стоит слишком дорого. — Если бы я знал, — «его» внезапный басистый смех — вау, Юнги вспомнил — с привкусом отчаяния делает только хуже: атмосфера вокруг становится ещё унылее и абсурдней. — А вообще, — «он» резко заканчивает смеяться, кладёт ладони на колени и поворачивает к Юнги голову тоже, — я Ким Тэхён. И это я преследовал тебя с того самого момента, как впервые увидел. «Он» — больше не «он». Он — Ким Тэхён. У него есть имя. Есть имя и кое-какая мотивация, услышать о которой было бы совсем неплохо. Всё-таки, даже если Юнги не хочет этого признавать, Тэхён на какое-то время стал для него антидепрессантом, пусть и действующим всего лишь пару мгновений. Такого раньше не было… Совсем? — Последние слова были лишними, — Юнги вспоминает о тлеющей сигарете, когда она пощипывает жаром пальцы, и делает последнюю глубокую затяжку. Она больно ударяет в голову, вызывая лёгкую тошноту, но Юнги мало. Ещё. — Я узнал тебя по дыханию, идиот. Тэхён, кажется, совсем не этого ожидал. Тэхён, кажется, собирается вот-вот разрыдаться то ли от стыда, то ли от облегчения, но тянет губы в до того странной широкой улыбке, что Юнги хочется повторить за ним следом, но он сдерживается и тушит дотлевшую сигарету в пепельнице на тумбе. Странный он парень. Странный, но почему-то рядом с ним спокойно. Впрочем, Юнги часто спокойно. Особенно под транквилизаторами, которые он не так давно выпил. Или давно? — Ты разве не хочешь спросить, почему я вообще это делал? — резонный вопрос из уст Тэхёна звучит осуждающе. Юнги в какой-то степени его понимает, но ничем не может помочь. Не того человека он выбрал для преследования. Не того, ведь самых очевидных реакций, вроде страха и паники, Юнги ему на блюде не предоставлял. — Мне было бы интересно. — Думаю, — хрипит Юнги, переводя взгляд обратно на тэхёново лицо: пожалуй, он первый, кто не боится смотреть ему в глаза в ответ. Есть в этом что-то такое магическое, что ли, потому что раньше Юнги предпочёл бы просто пялиться себе под ноги, — за всё то время, что ты ходил за мной по подворотням и прочему дерьму, должен был понять некоторые особенности характера. Ты ведь знаешь обо мне абсолютно всё, да? — Да, — соглашается он, легко кивая головой, не чувствуя за это никакого стыда. — Даже знаю марку твоих трусов и размер чле… — Тэхён осекается, прикусывая язык. Неловко получилось. — Скажи спасибо, что я забрал шкатулку с камерой домой, — Юнги ответ Тэхёна не смущает. В конце концов, он сам позволял ему это видеть. Впрочем, не специально. Впрочем, иногда Тэхён видел слишком много. Его только что из душа, например. Абсолютно голого, да. — Так ты?.. — Тэхён удивлён. Тэхён удивлён серьёзно. Юнги такое умеет. Он хоть и апатичен, но непредсказуем. — Я так и думал. Так и знал. Теперь мне немного не по себе, — договаривает и коротко смеётся, и этот нервный смех выдаёт его с головой. Юнги видит это воочию: по виску Тэхёна медленно стекает маленькая капелька холодного пота, и он от жара воспоминаний распахивает пальто, сбрасывая с широких плеч на постель. В квартире даже не тепло, но его вполне можно понять: пока он думал, что подсматривает за жертвой абсолютно тайно, наверняка передёргивая, когда Юнги сушил волосы полотенцем, которое обычно завязывал на узкие бёдра, с ним попросту игрались. Кто в их игре кошка, а кто мышка — вопрос спорный, впрочем, Юнги это не особо волнует. Впрочем, ему наплевать. И на Тэхёна в квартире ему наплевать — нет — тоже. Он, на самом деле, весьма интересный. Не столько тем, что красив для Юнги слишком, не столько тем, что чёрная рубашка сидит на нём бесподобно, не столько тем, что пахнет от него умопомрачительно приятно, и даже не тем, как он шумно сглатывает, а острый кадык разрезает надвое широкую смуглую шею. Он просто… Простой и прямолинейный? Юнги раньше симпатизировал простым людям. С ними легко и непринуждённо. Они не ставят тебе подножек и просто существуют где-то рядом, широко улыбаясь, когда ты приходишь выпить с ними пива и обсудить что-нибудь незначительное, но за разговором этого не заметно. И сейчас должно быть незаметно, потому что Тэхён смачивает кончиком языка губы, явно собираясь что-то сказать. И говорит: — А ещё мне не по себе от того, что я не видел тебя три дня. Не по себе от того, что не мог следовать за тобой тенью. Не по себе от того, что ты лежал неподвижно, как камень, и совсем никто не пришёл бы на помощь, если бы что-то случилось. Не по себе от того, что ты хочешь умереть. Не по себе от того, что я знаю о твоей депрессии, знаю, что тебя мало заботит то, что с тобой происходит, знаю, что и сейчас ты словно где-то не здесь и меня не боишься. Но больше всего мне не по себе от того, что я помешался на тебе настолько, что совсем потерял голову и чуть не лишился рассудка, волнуясь, — густой бас Тэхёна, остывая в сознании, немного расслабляет. В нём страх, стыд, разочарование в себе и что-то неуловимое ещё, о чём Юнги может только догадываться. Такие чувства для него чужды. Таких чувств он сейчас не хочет. — Шутка ли, — продолжает он, разгребая мысли, — но я никогда раньше такого не делал. Никогда раньше не ходил по столь тонкому канату, боясь упасть и разбиться. Я был дураком. С самого начала был идиотом, как ты и сказал, ведь не знал, с какой стороны подойти, чтобы хотя бы заговорить. Мне было сложно. Было сложно выбрать способ, зная, что ты всё равно пройдёшь мимо. Иначе и быть не могло. Не могло, потому что тогда я влез в кабинет психотерапевта узнать твои контактные данные и прочёл о депрессии. Я знаю, что это. Знаю, почему сейчас ты настолько спокоен. Знаю, почему иногда хочешь умереть. Я и сам проходил через подобное. Сам выбрался из подавленного состояния и попробовал найти смысл, чтобы продолжать счастливо существовать в этом мире, а потом появился ты. С такими же точно глазами. С такой же пугающей пустотой. Я знаю её. Знаю, насколько она глубока и темна. Знаю, что из-за неё ты теряешь желание жить. Знаю, как ты себя чувствуешь прямо сейчас. Я знаю слишком много, и из-за этого очень больно. Тэхён замолкает, отводя взгляд в пол. Его слова, казалось, отскакивали от стен эхом и оседали у Юнги на плечах тяжким грузом: он, на самом деле, слышал намного внимательнее, чем стоило, и видел намного больше, чем хотелось бы. Врёт. Ким Тэхён врёт. Врёт бесстыдно, прекрасно зная, что Юнги такое увидит: то, как он трёт ладонью широкую шею, то, как расстёгивает верхнюю пуговицу чёрной рубашки, от ворота которой пахнет ванилью больше всего, то, как откидывает чёлку с глаз, чтобы потереть их, и даже то, как он всеми силами старается подавить накатывающую грусть, говорит о многом. И его глаза. Тёмные, совсем не холодные, но абсолютно пустые глаза, в которых только для Юнги есть место, выдают все его потаённые мысли. — Ты врёшь, — Юнги прост и прямолинеен. Он говорит то, о чём думает. И в данный момент он думает о Ким Тэхёне. О своём идиоте сталкере, который отчаянно ищет смысл. Отчаянно ищет его в Юнги. — Ты не выбрался оттуда. Ты всё ещё там. В том тёмном месте. — Да, — Тэхён совсем не отрицает, лишь улыбается горько и растирает взмокшие ладони, — но в моей жизни появился ты. Появился тот, о ком хочется заботиться. Тот, кому хочется дарить всё то, что я не могу подарить самому себе. Тот, кому я писал глупые угрозы и пытался испугать только лишь за тем, чтобы ты обратил на меня внимание. Потому что мне было страшно. Страшно, что ты поймёшь. Страшно, что ты так же, как все остальные, оставишь меня одного. Да, я поступал не самым лучшим образом, да, я осмелился только спустя два дня, мысленно умирая от самых мрачных мыслей, но я правда пытался. Пытался, но увязал в тебе только больше: в какой-то момент стало недостаточно просто следовать тенью. Хотелось большего. Хотелось смотреть на тебя сутками. Хотелось быть рядом, слышать спокойное дыхание, хриплый голос, то, как ты ворочаешься во сне, сминая одеяло. Мне так отчаянно хотелось быть ближе, что я принёс тебе на порог шкатулку. Не думал, правда, что ты её оставишь, но так я мог чувствовать, что ты вот, совсем близко, даже если находишься от меня за пару кварталов. И мне было достаточно. Было, пока не захотелось ощутить запах твоей бледной кожи, почувствовать дыхание до мурашек у уха, коснуться губами обкусанных идеальных губ, погладить мягкие растрёпанные волосы, поцеловать тонкие израненные тобой же пальцы, коснуться подушечками хрупких ключиц и вскрыть о них к чертям вены, а пото… — Тэхён обрывает себя на полуслове, боясь открывать до конца душу. Тэхён честен в своих чувствах, но пытается не напугать этим того, кто впервые видит его с глазу на глаз. Думает, наверное, что это слишком, но Юнги не думает сейчас совсем. Он хочет слышать. Хочет слышать дальше, но ему вряд ли позволят. — Это странно, — откидывая в сторону подробности с явным рейтингом, он смахивает с подбородка каплю пота и продолжает высказывать то, что держал в себе слишком долго, — и я пытался гнать от себя эти мысли, боясь совсем потеряться в фантазиях, а потом ты перестал выходить из дома и появляться в поле зрения камеры. И мне стало страшно. Страшно, как никогда раньше. Я не мог найти себе места. Не мог есть, спать, думать о чём-то другом. Я просто сидел и смотрел в пустоту твоей квартиры, а ты от неё в каких-то сантиметрах решил… Тэхён замолкает снова: то ли хочет подобрать нужные слова, то ли посмотреть на реакцию Юнги, но Юнги едва ли может порадовать чем-то, кроме стойкого желания закурить и переварить услышанное, ведь оно для него — тяжёлая пища для размышлений. Возможно, он его понимает, возможно, Тэхёна стоит выставить за дверь и держаться от него подальше, а может быть, Юнги постарается принять его таким, какой он есть, ведь и он его принимает. Принимает, даже если одержим. Принимает, даже если ищет для себя смысл. Принимает, даже если Юнги такой, какой он есть. В конце концов, одиночество до добра не доводит, и лучше держаться вместе, чтобы не сойти с ума от разъедающей тоски по ночам. Лучше быть друг у друга. Лучше делить все проблемы и горести на двоих, ведь так проще. Так можно быть спасённым и спасти самому. Можно скинуть с плеч половину груза, не боясь, что его отвергнут и скинут в бездну вместе с опустошённым телом. Да, история Тэхёна далека от пределов нормальности. Да, Юнги, прикуривая новую сигарету, задерживает дым в лёгких чуть дольше, чем нужно, чтобы почувствовать себя живым и в реальности. Да, с какой-то стороны это страшно, непонятно, неприятно, но страх для Юнги ничего не значит: что-то значат только слова совершенно незнакомого человека, о котором Юнги знает намного больше, чем тот может себе представить. Знает по тяжёлому или спокойному дыханию, знает по дурацким привычкам, почерку и столь очевидной слежке. Знает по почти детской уверенности в том, что Юнги обязательно его отвергнет. И он отверг бы. Отверг раз. Отверг два. А на третий бы сдался. Потому что у него депрессия. Потому что ему тоже нужен смысл. Потому что хочется, чтобы стискивали в руках и не отпускали, пока судорожно тянешься к новой дозе таблеток, и успокаивали, нашёптывая тёплые слова поддержки. Хочется, но слишком страшно для кого-то другого. Для кого-то, но не для Ким Тэхёна, который внимательно в тишине наблюдает, как фильтр сигареты Юнги плавно перемещается от его губ к голым коленям. — Ты не только идиот, но и слабак, знаешь об этом? — едва ли это то, что хотел услышать Тэхён после исповеди перед для него священным, но Юнги прост и прямолинеен. Иногда — всегда — это отталкивает. В девяноста девяти случаях точно. Он проверял. Было дело. — Да, я чёртов неудачник, — горькая улыбка на губах Тэхёна выглядит слишком грустной и сломанной. В глазах… Юнги не хочет в них смотреть. Там что-то странное. — Можешь убить меня за то, что я просто… — он запинается. Запинается, останавливая взгляд на обкусанных губах Юнги. Жжётся. — За то, что я тебя полюбил. Юнги снова хочет удивиться, но даже при усилии не получилось бы: удивляться нечему. Юнги хочет сказать что-то вроде «меня не за что любить, ты меня совсем не знаешь, я принесу тебе только боль и страдания», но смотрит перед собой задумчиво, затягиваясь, и пытается вместить в пустой тёмный мир слово из шести букв, которого боялся лишь потому, что никто не смог бы принять его. Юнги хочет послать Тэхёна к чёрту или, быть может, разбить нос за глупое поведение, но вместо этого тушит сигарету и поворачивается к нему полностью. Он всё решил. Он знает, что ему делать. — Могу тебя убить? — переспрашивает Юнги серьёзно, задержав эти слова в сознании, а Тэхён заметно напрягается, поджимая губы. — Правда могу? — Если хочешь, — Тэхён едва ли понимает, к чему Юнги ведёт, нахмурив брови, но у Юнги на него самые серьёзные планы. Он подсаживается ближе, сам не до конца понимая, что собирается сделать — а сделать хочется очень много, — но кое-что давно его беспокоит. Он тянет к Тэхёну холодные руки и смотрит теперь в глаза только, не боясь увидеть то, что всегда пугало. Он опрокидывает его на кровать, как Тэхён Юнги совсем недавно, и забирается не без труда на крепкие горячие бёдра, нагибаясь к нему близко-близко, выдыхая в пухловатые губы. И он обхватывает ледяными пальцами его непозволительно широкую шею, пытаясь давить со всей силы, но сил у Юнги маловато. Он мстит, быть может. Он хочет сидеть на нём и в зрачках отражаться. А там — растрёпанное от долгого сна нечто, которое теперь не отпустит. Нет, не отпустит. Не отпустит, даже если надоедал днями, даже если прятался и на кулаки нарывался. Не отпустит, потому что обрёк себя на Юнги и в горе, и в горе ещё раз. Он теперь — его. Он был его с самого начала. Без всяких последних черт: они не смогут убить друг друга. Только заебать до смерти или вытрахать все мозги, быть может. Тэхён не сопротивляется. Тэхён, кажется, не боится даже, понимая, что Юнги попросту с ним играет. Он покорно подставляет шею, позволяет сесть поудобней, и глаза его почему-то затягиваются чёрной дымкой. Юнги озадачен немного. Юнги озадачен не столько тем, что пытается безуспешно задушить человека, сколько тем, что человек этот возбуждён не на шутку: член его внушительный явственно упирается в зад, пока Юнги сильнее сжимает пальцы. Впрочем, у каждого свои кинки, и, на самом деле, Юнги тоже в этом плане не особо нормален: он не без сожаления убирает руки, ставя их по бокам головы Тэхёна, и опускается ещё ниже, зарываясь носом в ворот чёрной рубашки, чтобы вдохнуть полной грудью ваниль и… — Мускус, — отстраняясь, Юнги смотрит в абсолютно чёрные глаза Тэхёна и тускло скалится тому, что наконец-то смог определить за ванилью другой запах. Привлекательный запах. Слишком чарующий для того, чтобы Юнги оставил Тэхёна в покое. — Ваниль и мускус. — Тебе не нравится аромат моего парфюма? — Юнги не знает, о чём Тэхён думает в данный момент, но голос его становится настолько глубоким и низким, что он неосознанно облизывает губы и чаще дышит. Жарче дышит. Горячо. Тэхён — горячий. Горячее не только его тело, контрастирующее с холодными руками Юнги, но и выражение лица: он щурит выразительные, абсолютно чёрные глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, и приоткрывает губы, чтобы смочить их слюной с кончика языка. Юнги думает, что не против смочить их сам. Юнги думает, что Тэхён не против тоже, но прекрасно знает: торопиться не стоит. И не стоит правда, ведь Юнги… — Наоборот, — хрипит Юнги тихо, убирая с постели руки, чтобы коснуться горячих тэхёновых щёк и зарыться пальцами в мягкие волосы, пахнущие тем же самым парфюмом. Они ему нравятся, но больше всего нравится то, как обрамляют лицо и лежат на постели. А ещё нравится очень, как Тэхён нежно держит за талию, поглаживая бока большими пальцами. И нравится, как его член упирается в задницу. Нравится настолько, что… — Может… — действие транквилизаторов, кажется, давно подошло к концу, но Юнги совсем не уверен. Совсем не уверен в том, что собирается сказать и сделать, но… — Может, ты хочешь меня трахнуть, или, быть может, хочешь, чтобы я трахнул тебя? Меня устроит любой вариант, но сверху ты будешь выглядеть в моих глазах лучше. Тэхён удивлён не на шутку. Тэхён удивлён настолько, что практически теряет дар речи, сглатывая слишком громко, и Юнги это даже слегка забавляет. Он настрадался. Он боялся того, что его отвергнут. Он из-за страха стал одержимым и нарушал закон, не особо задумываясь об этом, но стоило один раз показаться на глаза, не прячась, как ему предлагают себя и то, о чём фантазировал по ночам, наблюдая за Юнги через объектив камеры в шкатулке. И в этом едва ли есть что-то странное и больное, ведь они знают друг друга лучше, чем могут себе представить. Они знают, чего хотят, и знают, на что готовы пойти, чтобы обрести смысл или необходимую любовь и поддержку. Они знают. Всё друг о друге знают. — Возможно, — шепчет Тэхён тихо, жарко, всё ещё не веря в то, что с ним происходит, но дымка в глазах становится лишь темнее и гуще: завораживает и в себе топит. Он хочет. В этом даже не стоило сомневаться. — Жаль только, что из-за антидепрессантов у меня не стоит, — Юнги улыбается впервые за долгое время. Юнги улыбается настолько широко и ярко, обнажая дёсны, что Тэхён даже не чувствует подвоха.