Проклятый

Яков задумчиво поглядывал в переплетенное окно, когда раздался отрывистый стук в двери. Судя по всему, Федор с докладом пожаловал. — Входи. — Яков Петрович. — Федор поклонился и застыл, ожидая разрешения пройти в кабинетную комнату начальства. — Проходи, садись. — Яков кивнул на жесткий стул по другую сторону дубового рабочего стола, на котором высились аккуратные стопки разобранных бумаг. — Чем порадуешь, Федя? — Не так чтобы многим, но есть кое-что интересное, — начал серьезно хмурый опричник, вынимая споро составленное донесение. — Не томи, говори что разузнали… — поторопил Яков, откладывая покамест бумагу отчетную. — Про бабку Марфу все правда, как и ожидалось. Последние три дня, что люди мои землю носом рыли, выяснилось, что родом она из литовских земель, дед ее с жинкой из Московии туда подался, когда она еще девкой сопливой была; по-русски выясняется складно, грамоте обучена, а вот на церковных службах ее и в великие праздники не видали… — Так… значит, с враждебных земель, говоришь? — Как есть оттуда, — кивнул Федор. — Прибыли к нам лет двенадцать как. — Прибыли? — приподнял холеную бровь Яков. — Так ведь не одна она живет, а с внучком, Николенькой кличут, шестнадцать годов, — пояснил Федор. — При бабке хлопец обретается… больше родственников не имеет. — Интересно… А что про бабку соседи говорят? Я ж тебя, шельму, знаю, пень в лесу разговоришь. — А как же, — довольно крякнул Федор, польщенный похвалой. — Травница, говорят, знахарка. Врачует хорошо, только больно скрытная, да до людей недоверчивая, за то и не любят, но тихо… за глаза. Знают, что ежели что случись… к ней с болячкой побегут. — Хорошо, что еще говорят? — откинулся Яков Петрович на спинку кресла дубового. — Что молодые девки да барыни постарше к ней часто бегают, а потом травки пьют разные… — Плод изводят? — Так кто ж их, Яков Петрович, знает… позор же… А вот что красоту возвращают да мужнину любовь, это не единожды нашептали. — Ворожит значит… ведьма. — То-то и оно, Яков Петрович, что коли напрямую спрашивать начинаешь, пугаются все да глаза отводят. Не чисто тут что-то… Яков кивнул и подпер щеку ладонью… сверкнул таинственно камень в причудливом перстне. — К кому врачевать ходит?.. Фамилии. — У Курбских не раз бывала, только вот в палатах или только в людской, выяснить не удалось пока. — Не удалось… — грозные нотки в голосе Яков заставили Федора, что с голыми руками на медведя ходил, ощутимо вздрогнуть. — Соглядатая мне в этом дьявольском котле не хватает, Федя. Что еще говорят? — Что в дом бабка свой соседских не пускает, гости к ней под покровом ночи являются, но кто такие, выяснить пока… — …Не удалось. Двенадцать лет срок долгий, — протянул задумчиво Яков. — Может, она еще тогда с Андрюшкой-то спуталась и письма от него туда-откуда передавала. — Шпионка? — тихо выдохнул Федор, даже этим стенам страшную мысль не доверяя. — А почему нет, Федя, — протянул Яков, вновь устремляя взгляд к окну. — Глаза не мозолит, да и вхожа во многие двери… — Правы вы, Яков Петрович. — А то, что ведьма, нам на руку несказанно, — хищно улыбнулся Яков, обнажая ровные белые зубы, кои в его возрасте было особой редкостью. — Вот и будем мы дале за эту ниточку тянуть, только осторожно… бабка ушлая, враз переиграть все может. — Пригляд за ней нужен, Яков Петрович. — Пошли пока человечка своего, пусть осмотрится у дома ее… на внучка поглядит, а потом и доложится чин по чину. — Слушаю, — Федор поднялся. — Сегодня же отправлю. — Не спугни только, а то и с соколиков твоих шкуру спущу, и ты под горячую руку подвернешься, Федюнь, — жестко добавил Яков. — Государю реальные дела нужны, а не слухи базарные. — Слушаю, Яков Петрович. — Нужно нам наверняка знать, Федя… — голос Якова стал снова бархатистым, заструился обманчивой мягкостью. — Может, кто из бояр вслед за Андрюшей государя предать задумал и к Сигизмунду* бежать собирается со своим боевым отрядом да сундуками с добром… Ступай работать. Федор сглотнул, поклонился и вышел прочь.

***

Николенька, надев самую лучшую свою косоворотку, новый армячишко, да выходные сапожки, спешил на ярмарку, к великому празднику Успения приуроченную. Погода была чудесная, расщедрились небеса в светлый праздник, безветрие да тепло мягкое посылая. Словно и не конец августа на дворе, а середина лета. Слышал вчера в лавке Николенька, что прибыли в столицу с товарами многие купцы да ремесленники, и не только свои, но и иноземные. Говорят, шутихи запускать будут и представления играть. Пошел тогда Коля к бабке за разрешением, та поглядела на него исподлобья, услышав просьбу отпустить на ярмарку, так пристально, что Коленька решил уж было, что ежели не отпустит — без спросу сбежит, не постреленок. Но бабушка вдруг улыбнулась, глубокие морщинки улыбкой разглаживая, и, дав денежку на леденцы и крендельки, отпустила: — Только к вечеру чтоб дома был… скотину накормить-напоить надо. А сегодня с утреца Коля обнял бабушку и, клятвенно пообещав вернуться пораньше, устремился вверх по дороге, навстречу радостям и новым впечатлениям, а может, и знакомствам. Не было в его убогой жизни развлечений, потому ярмарки казались ему сродни сказкам. Если уж не себя показать, то на других посмотреть там завсегда можно было. Только вышел Коленька с их узенькой улочки на широкий тракт, ослепило его по-осеннему уже неяркое, но ласковое еще солнце. Потому не сразу расслышал, как кто-то позвал его. — Эй, парень!.. Коля не успел обернуться. С ним тут же поравнялся осанистый малый на кауром жеребчике: — Ты, я вижу, местный? — обратился он к Коле доброжелательно. — Не подскажешь, как до ярмарки добраться? — Так я туда и иду, — проговорил Коля, с опаской поглядывая на пританцовывающую совсем рядом лошадь. — По тракту, да налево, а там и первые ряды должны показаться. — Спасибо, малец, уважил… Всадник уже скрылся из виду, и Коля, даже не разозлившись на «мальца», вдруг удивленно подумал, что больно окольную дорогу к центру столицы выбрал для себя путешественник, и одет он был не то чтобы по-дорожному, да и без поклажи совсем. Может, служивый какой заплутал? — Николенька! — окликнул Колю сосед-кузнец, поравнявшись с шагающим юношей на своей громоздкой телеге. — На ярмарку, небось? Садись, милок, подвезу, совсем ужо худенький, и в чем душа держится, много места не займешь. Коля заулыбался, поблагодарил, а устроившись в телеге, и думать забыл о странном всаднике. Чем ближе они подъезжали к рядам торговым, тем громче становился людской гул. Коля крутил головой, с восторгом окунувшись в ярмарочную суету. Скоро с соседом они разминулись. Николенька, еще раз поблагодарив, устремился к главным торговым рядам, что расположились у самых стен кремлевских. Торговцы зазывали покупателей шутками и прибаутками, расхваливая каждый свой товар. Где-то посвистывали дудки да жалейки: видать, мастер умение свое демонстрировал на собственноручно выточенных инструментах. Коля только и успевал разглядывать то мечи да клинки дамасской стали с искусными гардами, то огромные тюки тканей ярких да богатых, то уборы драгоценными жемчугами да каменьями самоцветными украшенные, а колец, ожерелий и серег и не перечесть было. Были тут и ларчики, пяльца и орудия рукодельные, от которых Коля глаз не мог отвесть. Сердце у него всегда заходилось от восторга, когда видел он искусными вышивальщицами рушники, накидки, подвесы, а то и целые картины вышитые. С особым интересом Николенька поглядел и на живность разную. Были здесь не только привычные козы да поросята, но индюшки, лебеди, кроли разных мастей. Всем им предстояло вскоре попасть на скотный двор, а то и прямо в суп, и от этого Коленьке становилось не по себе, была бы его воля, выпустил бы тварей божьих на свободу. К одиноко бредущему, аккуратно, но бедно одетому мальчишке не цеплялись навязчивые торговцы, чему Коля был рад несказанно, но у белоснежной церквушки вдруг пристал к нему старый юродивый с огромными зловонными язвами на грязной худой шее: — Вижу душу чистую, темнотой и грязью людской не оскверненную… не отдавай себя нечистому!.. Борись, соколик… а то не взлетишь, под воду уйдешь!.. Коля содрогнулся, но отшатываться от божьего человека не стал, не по-людски это, монетку мелкую протянул, шепнул: — Помолись о рабе божьем Николае… Но тот словно не услышал, лишь прожигал странными белесыми, словно невидящими глазами, да криво улыбался щербатым ртом, и копеечки не взял. На душе вдруг стало тревожно, словно туча темная на солнце нашла… Захотелось Николеньке бежать отсюда подальше… и забыть немедля все, что сказано было. Так Коля и сделал. Почувствовав, как знакомо потянуло от голода живот, он поспешил свернуть туда, откуда неслись божественные ароматы многочисленных пирогов да сбитня, да еще заморских специй, щепоть которых стоила как весь их с бабушкой убогий дом. Навстречу попадались разряженные боярыни с сенными девками. Юные девицы в сопровождении старших братьев и отцов. Нарядные пацанята с блестящими интересом глазами и огромными маковыми баранками в кулачке. Колю в основном не замечали, одет он был слишком просто, да и держаться старался поодаль. Облизнувшись на пироги с телятиной и холодный хлебный квас и поняв, что медяков, выданных бабкой, на это аппетитное изобилие не хватит, пошел Коленька искать заветное, за чем приходил на каждую ярмарку. Петушок-леденец — любимое с детства лакомство, то, что было ему по карману. Выбрав у знакомого торговца искомое, Коленька уже хотел вытащить денежку и расплатиться, как почувствовал совсем рядом движение. Мелкий пацаненок лет пяти тянул его за рукав: — Купи пирожок… — заскулил тот жалобно. — Батька помер, мамка больная лежит, а у меня сестренка… Коля вгляделся в чумазое личико, и сердце его заныло. Не мог он спокойно смотреть на голодных детей, словно дурно ему делалось, на душе тягостно. Горло перехватило, и Коля лишь кивнул, вынимая из-за пазухи свои нехитрые копеечки. Мальчишка жался рядом, цепляясь грязными ладошками за штанину. Николенька обратился было к торговцу, но в это самое мгновение пацаненок шевельнулся, и Коля понял, что денег в его кулаке уже и след простыл. — Стой! — Коля побежал за маленьким воришкой, что тут же исчез за одним из прилавков, пробился на соседний ряд, и когда уж подумал, что не уйдет от него мелкий притворщик, на пути его выросли четверо… за спины которых и юркнул шустрый пацаненок. Крепкие парни, Николенькиных вроде лет, только вот на целую голову выше, в плечах шире, да и с кулаками крепкими. И одеты были лучше, чем тот оборванный пацаненок, да даже лучше, чем Коля сам. — Чего потерял? — сказал тот, в котором Коля безошибочно распознал главаря. Коля отступил, драться он не умел. Тонкая нескладная угловатая фигурка делала его неуклюжим и неспособным дать отпор даже одному крепкому пацану, а уж четверым… Только вот показывать свой страх парням этим он не собирался. — Он украл у меня деньги, — очень стараясь, чтобы голос его не дрожал, проговорил Коля. — Кто? — усмехнулся один из парней. — Что-то мы не видим никого… — Мальчишка, что вы за спинами укрываете. Главарь повел плечами и усмехнулся: — Что? Ты на нас наговариваешь, что ли? Ты знаешь, что за это бывает с такими… как ты? Людская река текла мимо них, огибая, и никому из прохожих не было до Коли и его беды дела. — Я говорю правду, — ровно произнес Николенька. — Верните мои деньги. — Вали отседова. А то так накостыляем… мать родная не узнает, — рявкнул главарь, так и не сдвинувшись с места. Коля нахохлился, выпрямил ссутуленную спину, моля Богородицу о помощи. — Не уйду, покуда деньги не вернете… И в этот момент его толкнули в грудь, грубо и больно, а потом, обступив со всех сторон, стали дергать за рубаху, за длинные пряди, обрамляющие лицо, зло насмехаясь: — Ты откуда такой смелый, а? Хочешь, чтобы мы тебя с голым задом на потеху толпе между рядов пустили? Что, струхнул? Николеньке было страшно, но боле всего больно и обидно… Прицепились эти обидчики ни к кому другому, а именно к нему. Одинокому и беспомощному, ни дружка за спиной верного, ни брата старшего, ни батюшки с матушкой. Видимо, сиротская его доля была очевидна и этой кодле. Коля уже почти смирился с тем, что его основательно поколотят, и рубаху последнюю не побрезгуют снять, и единственные сапожки, как вдруг один из парней схватил его за руки, больно выворачивая их за спину. — Гляньте, может еще в сапогах у него что припрятано. Николенька брыкался, пытаясь освободиться, но до мольбы слезной не опустился, чай, не девка. И в тот самый момент, когда его начали грубо ощупывать руки главаря, вдруг услышал: — И что это здесь происходит? Захват держащего его парня вдруг ослабел, и Коля быстро вывернулся из его рук. — Задолжал он нам! — фыркнул самый дерзкий. — И много задолжал? — этот голос, мягкий, бархатный, словно то богатое полотно, что сегодня видел Коля у турецких купцов, заставил обернуться, чтобы взглянуть на его обладателя. — Что задолжал, то все наше! — проговорил развязно главарь, нагло блестя глазами, но Коля видел, что самоуверенности в нем поубавилось. — А вы бы шли, барин, своею дорогой… — Пойду, когда сам пожелаю, душа моя, — прозвучало чуть насмешливо в ответ. Коленька медленно, но верно успокаивался. От мужчины в ладно скроенном летнем кафтане ощутимо веяло силой — силой облеченного властью. И видимо, четверо его мучителей тоже это почувствовали, потому что отступили от Коли прочь, растеряв всю браваду. А мужчина вдруг улыбнулся — Коля увидел это краем глаза, стоя к нему вполоборота, и это показалось ему настолько немыслимым, что на пару мгновений Коля забыл как дышать. Тем временем мужчина поднял руку, белую, холеную, и за его спиной вырос, как из воздуха соткался, другой — с невыразительным лицом и в кафтане попроще. — А сейчас — вернули ворованное… И пошли вон, паскудники, покуда не угостились плетьми! — прозвучал все тот же глубокий голос, но Коленька в нем услышал незнакомые стальные нотки. — Федя, проследи. Коля увидел, как бросив к его ногам медяки, пятясь, отступают его обидчики. Он даже не успел и рта раскрыть, как они бросились врассыпную, натыкаясь на идущих навстречу, и нещадно толкая попадавшихся на пути разносчиков, да так скоро, будто за ними бесы гнались. Николенька одернул рубаху, поправил кушак и наконец поднял глаза на своего спасителя, судорожно соображая, что надобно сказать. — Благодарствую, — выдавил он из себя, вдруг оробев, и снова скользнул глазами долу, рассматривая носки запыленных алых щегольских сапог на каблуке. «Это же он… Он! Его я тогда видел… накануне Купальной ночи, только кафтан на нем был красный» — Чем же это ты так насолил им, малец? — снова бархат плескался в голосе, отчего-то посылая странные мурашки по Колиной спине. — Ничем, поверьте… — Верю. Как зовут тебя? — Ник-колай. Коля поднял все же глаза, и тут же заметил, что угрюмый спутник его спасителя исчез, видать поспешив исполнять веленное, а потому посреди шумных торговых рядов они остались вдвоем. — Гурьевский Яков Петрович, — представился странный спаситель, а потом, вдруг легко наклонившись, принялся собирать раскатившиеся у ног Николеньки медяки. — Нет… что ж это вы… — Коля покраснел от стыда, и не помня себя, поспешил помочь. — Я такой неловкий. — Ну что ты, Николенька, мне не сложно. — Я… Теплая ладонь спасителя коснулась Колиного разжавшегося кулачка, возвращая кровное. — Спас-сибо, — снова зарделся Коля, проклиная свое косноязычие. Но Яков Петрович словно и не заметил его смятения, поднявшись на ноги с поистине хищной грациозностью. — Не думаю, что эти песьи дети вновь попытаются напасть на вас, Николенька. Но все же предложу вам себя в провожатые, — сказал он словно родне какой близкой, брату младшему. — Далеко ли отсюда живете? — Нет… то есть… не стоит, ба… — Яков Петрович, Николенька. Ну полно, я сам прогуляться не прочь, а тут еще такое изобилие, — кивнул его темноглазый провожатый на полные вкусностей ряды. — Вы не голодны ли? — Нет… вовсе нет. Тут живот Коли предательски заурчал, и Яков Петрович снова улыбнулся. — Не лгите мне, Николенька, ох, не лгите, все равно узнаю. Так с чем вы кулебячку предпочитаете? С зайцем или с потрошками гусиными? Николенька только глазами захлопал и головой затряс, но слушать его мычание Яков Петрович не стал, лишь головой покачал укоризненно, и вскоре Коля под присмотром пронзительных глаз жевал теплую еще кулебяку с мясом и кашей гречневой, и заедал душистой сливою в меду. — А денежку вашу вы на что намеревались потратить, Николенька? — спросил Яков Петрович, когда голод обоих утолен был и по телу уже разливалось приятное тепло, только Коле отчего-то думалось, что не от горячего ягодного взвара тепло это, а от лукавого ласкового взгляда и интереса откровенного, что к нему, неуклюжему сироте, вдруг проявил такой видный господин, как Яков Петрович. Коля снова зарделся, прикрыв глаза ресницами, но юлить не стал: — На леденец, что на палочке… Зажмурился Коля, ждал, что посмеются сейчас над его ребячеством, но нет, легла на его плечо теплая ладонь, а совсем рядом, словно на ухо, прошептали доверительно: — Пойдемте же выбирать, Николенька… Я в детстве петушков ценил особо, да батюшка не дозволял часто лакомиться… сейчас с вами и наверстаем.