Проклятый

Яков плечами передернул. Кафтан надобно было потеплее надеть. Не думал он, что полдня придется провести в мешке этом каменном без тепла и света дневного. Фонарь в углу был пятном ярким, да свеча на столе перед Димитрием бумаги протокольные отлично освещала, все остальное, особливо приспособления всякие, для того предназначенные, чтобы людям нечистым языки развязывать, тонуло в серости размытой. Два палача знатных, Петр да Игнат — косая сажень в плечах, — дюже хорошо работу свою знали. Девка, что на дыбе висела, уж хрипела, голос утеряв, окровавленная вся да кожей серая, пузыри пуская. Отвратительное зрелище. Яков поморщился. Вроде привыкнуть был должен, а все неприятно делалось от криков этих и крови да испражнений запаха густого. А эта курица глупая еще и отпираться вздумала. Инструменты Петровы попроще, щипцы да жаровня с углями, ей недостаточно убедительными показались — пришлось с дыбой познакомить. А она дева суровая — мужиков, ликом суровых, легко разговорить могла, не то что бабу, телом слабую. — Ну так что, Устинья Наумовна, надумали на вопросы отвечать? Или можем плетей добавить… или снова на дыбу? Только после ногами своими уж ходить невмоготу будет. Пока только руки тебя не слушаются… а после и ноги не пойдут, — хмуро пояснил Яков, стараясь не смотреть на нее. Девка захрипела от ужаса и боли и повалилась бы к ногам Якова, если бы Петр с Игнатом не придержали, рубаху окровавленную на ней поправляя. — Добрый г-господин, не губи! Это… из-за Аг-гафона все… мужа моего, — запричитала Устинья, словами захлебываясь да губы окровавленные прикусывая. — Люблю я его о-очень, а он гулящий совсем, не смотрит на меня. Вот и решилась я на п-приворот. Годунов в углу, аккуратно и споро за девкой записывающий, хмыкнул недоверчиво. — Как Марфу старую нашла? — бросил Яков жестко. — Слыш-шала о ней как о п-повитухе да т-травнице… и с бедою своей пришла. — Она прям сразу подсобить обещала? — подошел Яков ближе к девке, брезгливо морщась, в лицо глянул. — С-сразу. — Зачем второй раз к ней пожаловали? — Дак не сраб-ботал приворот… Я тогда для смелости под-дружку свою ближнюю с собою взяла, люб-бопытно ей было на ведьму г-глянуть. — Значит, все же ведьма? — ухмыльнулся Яков победно, уцепившись за слово вылетевшее. Девка на Якова посмотрела глазом одним, второй от удара тяжелого заплыл вовсе, и головой всклокоченной закивала. — Дак ведь п-привороты токмо они и могут… — Что за услугу хотела ведьма? — М-медяки. — Подтвердишь потом то, что говорила? — с равнодушием деланным спросил Яков. — Все подтвержу, что скажете, барин. — Ежели скажу, что она порчу на скот соседский наводила через буренку свою — подтвердишь? Девка кивнула только, рот окровавленный уродливо размыкая. Яков от девки, воющей на одной ноте от ужаса и боли в руках покалеченных, отвернулся. Плевать ему на нее было. А теперь еще и злость разбирала непонятная… чуждая ему ранее. Словно девка эта глупым поступком своим меж ним и Николенькой встала. Отрицала бы все до последнего… может и повернулось бы все по-другому. Теперь же по всему следовало бабку Марфу под стражу брать. А как потом мальчишке в глаза смотреть? Девку увели уж в застенок, она еще понадобится, чтобы на Марфу старую надавить как следует. Годунов свитки свои и принадлежности писчие собрал, а Яков все стоял, задумавшись крепко, вперед себя смотрел, да ничего не видел вовсе. Не о службе размышлял, как бывало ранее, о мальчишке проклятом, что никак не хотел из головы его идти. И тело его каждый день всю эту седмицу длинную невыносимо вспоминало и требовало своего — Николеньку. Словно он, Яков, пацан сопливый… в девку впервые втрескавшийся. Заплечных дел мастера в фартуках своих окровавленных его разрешения ждали, чтобы камеру покинуть, а он все молчал, пока наконец Годунов его не окликнул, палачей отпуская головы кивком: — Яков Петрович, чего ты?.. Много дел у нас. Чего дальше делать думаешь? — А чего тут раздумывать, Димитрий Иванович? Федора к вечеру пошлем к ведьме, тем более что зналась она с Курбскими и много интересного порассказать может, только бумага от вас потребуется. — Будет тебе бумага. Жди. Документовед государев, за стол вернувшись, бумагу нужную споро составил, для такого времени много ему было не надобно, а Яков за Федором послал, чтобы явился тот немедля с двумя опричниками. Надо государеву волю исполнить — арестовать ведьму старую.

***

Совсем темно уже было и зябко в доме Николеньке, хоть и печь истопил жарко, чтобы не замерзли ночью в октябре холодном ни они с бабушкой, ни Зорька обихоженная. Вставать с лавки не хотелось, желаний никаких не было. Все ждал он. К каждому перестуку копыт прислушивался. Не едет ли Яшенька. И так все семь дней, что не виделся он со светом своим. Весь день на крылечке просиживал, а вечером в окно тусклое вглядывался. Седмицу назад, после того, как показал он Якову с Федором домишко, где девка-заика обреталась, его домой доставили в целости и сохранности, поцеловав на прощанье сладко, да так больше и не явились. Николенька письма писал, в дупло носил, только не забирал их оттуда боле никто. Он и караулить у дерева пытался — все без толку. Ни Федор не появлялся, ни Яшенька. Он и к Кремлю наведался, посмотрел издали на караулы, охрану из до зубов вооруженных опричников, и ушел ни с чем. Бабушка у плиты возилась, щи разогревая кислые, да каравай ржаной разрезая, под нос себе напевала песню старую грустную, от которой всегда у Николеньки сердце щемило, но сейчас не слышал он слов жалостливых, был снова там, в Кремле, где меж ним и Яшенькой таинство случилось великое. Не мог же Яшенька об нем забыть теперича? Не после того, как солнцем своим называл, да ласкал так, что Николеньку до сих пор в жар сладостный бросало от воспоминании о ночи той. Занят, наверное, был Яшенька делами своими важными да секретными. Служба его государю продуху и отдыху не дает вовсе. — Николенька, за стол идешь ли? — позвала Марфа. Не услышал Коленька слов тихих, вновь и вновь в мечтах своих Якова целуя, с матушкой его знакомясь да в дом его входя по приглашению хозяина особому. — Внучок… — Марфа добиться не могла отклика, а потому поближе подошла, за рукав рубахи потянула, да тут же и охнула, руки морщинистые к груди прижав. Очнулся Николенька от вскрика, к бабушке обернулся и тут же отшатнулся, увидев, как расширились глаза ее, окруженные морщин лучиками. — Срам-то прикрой… выблядок распутный! — прилетело Николеньке слово грубое, похабное, вместе с оплеухой крепкой. Задохнулся Николенька от обиды и боли, слезы из глаз брызнули, и поспешил он шею с отметинами Яшенькиными прикрыть. Лелеял он их, прикасался трепетно ночами, давали они ему ощущение обманчивое принадлежности любимому, потому и прятал тщательно под рубахи глухим воротом… — Ба…бабушка… неужто меня таковым считаешь? — дрожал голос Николеньки, не верил он ушам своим. — А то как-же?! Матушка твоя с батюшкой со мной бы, старой, согласились, — напустилась на него Марфа. — Срам-то какой! — Проклянешь, значит, за любовь мою… — закричал Коленька, себя не помня, да так жарко да страшно, как ни разу еще с бабушкой своей не разговаривал. — Тогда я сам уйду… не удержишь меня. Вон к Степану… Он добрый. Не прогонит. В сараюшке холодной спать буду… а к тебе не вернусь боле. Николенька с места сорвался, прихватил шапку и армячишко и уже хотел вон бежать, но бабушка на руке его повисла и запричитала: — Коленька, внучок, глупый ты у меня! Чистоту свою демону отдал! Мало того, что срам садомский, так еще и из-за него, черного, из дома бежать собираешься! Как без тебя я, старая? Одумайся! Николенька на бабушку не смотрел, хоть и сжималось сердце его от жалости к ней, но в голове все громче звучало страшное «выблядок», потому из объятий он вырвался и к двери направился. За порог ступил только, а за дверью распахнутой Федор и еще двое во все черное облаченных — опричники. Попятился Николай из сеней обратно в горницу. — Федор! Вы от Яш… Якова Петровича? Тот его странным взглядом одарил, словно червяка дождевого с сапога скинул, но пожалел — не раздавил. — К бабке мы твоей, — скороговоркой бросил Федор, взгляд отводя. — К ба… — Кто такие и с чем пожаловали? — проговорила Марфа ровно, вперед выходя и, как в детстве далеком, за спину свою внука заставая. — Есть у нас вопросы к тебе… знаешь ведь какие? — Отчего же не знать? — тем же ровным тоном проговорила Марфа. — Ждала я вас, коршунов государевых, да не так скоро. — Что? Как… — Николенька, не понимая ничего, норовил вперед выйти. — Ты, внучок, помолчи, не твоего ума дело это, — проговорила Марфа, на Николеньку не глядя, и к Федору обратилась. — И бумага у тебя, служивый, имеется? — А то как же… Федор, оглянувшись на молчаливых опричников, что у дверей застыли изваяниями темными, из-за пазухи бумагу вынул и зачитывать начал споро: »…аресту подвергнуть Марфу… Иоанн, Божиею милостию Господарь всея Руси, велением призванный чародеев и магов изобличать и порицать, сим приказываю передать вышеобозначенную ведьму суду церковному, или — правосудию государственному, и — очистительному огню и всеобщему поруганию, коли признается…» Николенька слушал, холодея телом всем, ног под собою не чуя. Ужас словно со всех сторон обступал его, в голове шум стоял страшный. Забылась уж обида на бабушку, страх великий в сердце закрался. Арестовывают ее как преступницу… как ведьму… Да за что же?! Он помешать должен непременно, а потом к Яшеньке за помощью бежать. Он же Федором повелевает… и тот без приказу начальственного действовать не может… а значит — самовольничает. — Что же вы творите? Я Якову Петровичу жаловаться буду! — бросился Николенька между бабушкой и невозмутимым Федором, саблю на бедре красноречиво придерживающем. — Он не даст несправедливости страшной случиться. — Отойди, Николенька — проговорила Марфа обреченно, смирившись словно с участью своей. — Они в своем праве. — Это ошибка, бабушка! — Схватил Николенька ладонь родную теплую, в глаза заглянуть пытаясь. — Я тебя вызволю обязательно… Яш… — Бедный мой, — прошептала вдруг Марфа, и очи ее светлые потемнели, слезами непролитыми наполняясь. — Али не понял ты еще, что сгубил нас демон… Пропадешь ты теперь без меня… — Возок ждет, некогда тут обретаться, — рявкнул Федор, нетерпеливо ногой притопнув. Марфа в последний раз на внучка взглянула, по щеке провела ладонью нежно, и, душегрейку да плат накинув, сама из горницы вышла. Только тогда очнулся Николенька, когда дверь скрипнула, за Федором затворяясь, и вслед за ним кинулся. — Бабушка! Бабушка, я все сделаю, чтоб тебя вызволить! — закричал он, во двор выскакивая, так громко и отчаянно, что спугнул сорок, что на частоколе рядком устроились. Тронулся возок неприметный, а за ним — двое тех в черном верхами. Побежал за ним бездумно Коленька, не разумея, что в рубахе одной по колее грязной бежит, а вслед ему соседи недоуменно оборачиваются. Только когда подвернулась нога и в грязь дорожную он со всего маха рухнул, тогда и осознал, как поступил бестолково. Следовало не за возком бежать, как младенец за подолом материнским, а в Кремль к Яшеньке любыми путями пробиваться. Устремился назад Николенька, заглушив рвущиеся из груди рыдания и с мыслями сбираясь. Дома проглотил три ложки щей, холодных уже, вкуса не чувствуя — не одобрила бы бабушка голодовку его, — умылся водой студеной, чтоб в себя прийти, переодел штаны и рубаху, в луже измаранные, армячок надел и шапку, и знакомыми уже путями, коими вел его Федор еще седьмицу назад, к Кремлю устремился. Он непременно должен был найти способ к Яшеньке пробраться. Сквозь стены толстые крепостные, сквозь охрану многочисленную. И тогда Яшенька улыбнется ему, обнимет крепко и скажет голосом своим бархатным, что арест бабушки — это ошибка глупая и отпустят ее в тот же час. Так и будет. Непременно. Ведь Николенька верит ему, как себе, и поболе даже. Не мог он ошибиться. Ведь не мог же?