Проклятый

Проснулся Коля от настойчивого монотонного стука и, скинув дремоту, светло улыбнулся. Его новый приятель прилетел и будил стуком своего маленького клюва по оконной раме. Коля откинул одеяло и осторожно подкрался к окну. Так и есть. Маленький коричневый нахаленок-воробей заметил человека, но не испугался и улетать не торопился. Весь месяц, что они жили с Оксаной в Москве в уютном двухэтажном домике на Варварке, этот наглый пернатый прилетал по утрам и будил его таким своеобразным образом, выпрашивая угощение. Хлебные крошки для него у Коли не переводились. Коля удивлял сам себя. Раньше он не замечал за собой особой любви к птицам, да и к животным вообще, а сейчас они его умиляли, за ними хотелось присматривать, наблюдать, заботиться. Приоткрыв окошко, Коля протянул попрошайке смастеренную коробочку-кормушку, щедро усыпанную хлебными крошками и каким-то зернами, предложенными тетушкиной кухаркой. Стоять голыми ступнями на холодном полу было неуютно, поэтому, проследив за тем, как новый друг принялся за еду, Коля прикрыл окно и поспешил одеться. Без оставленного в Петербурге Якима этот процесс сначала затягивался, но затем Коля приноровился и больше не испытывал неловкости, особенно после того случая, когда оказавшаяся такой же милейшей, как и ее кузен, Аполлинария Генриховна Бомгарт донесла до него мысль, что на его фигуре отлично смотрятся как мягкие домашние, так и изысканные выходные сюртуки и рубашки. В Москве Коле очень понравилось. И дело было не в перемене мест, о которой всю дорогу щебетала Оксана. Просто заснеженная первопрестольная с ее златоглавыми церквушками, колокольным звоном, духом свежайших пирогов с вкуснейшими начинками и хороводом рябинок и черемух вокруг чудесного домика Аполлинарии Генриховны, давали Коле ощущение защищенности. Ощущение родного дома, коего он ни в Полтаве, ни в Петербурге никогда не испытывал. Словно Москва была для него давно знакомой и оттого — понятной и любимой много больше холодной столицы. Но после первых, эмоционально насыщенных дней знакомства с новыми людьми и местами, в душе Коли вдруг поселилась грусть. Какая-то тихая, щемящая тоска подкралась. Коля не понимал, откуда она пришла, но чувствовал себя так, словно что-то потерял, и потерял безвозвратно. Он снова хандрил и не мог понять, в чем же причина подобного состояния. Покинувшие его еще в Петербурге кошмары больше не возвращались, дорогая тетушка, окружившая их ненавязчивой (конечно, в ее понимании) опекой и любовью, заботилась о том, чтобы ее «дорогие детки» не скучали. Но что-то мешало Коле наслаждаться первым месяцем относительно самостоятельной жизни. В дверь постучали, когда Коля был уже одет и причесан. — Николай Васильевич, — послышался приглушенный голос Татьяны. — Извольте спуститься к завтраку, вас ожидают. — Сейчас буду. Едва Аполлинария Генриховна поняла, что откормить тонкокостного и хрупкого от природы Колю у нее не получится, то переключилась на Оксану, и он смог без опаски входить в огромную светлую столовую, слишком большую для одинокой старой девы. Когда он спустился, обе его дамы уже сидели за столом, а кухарка разливала чай, сокрушаясь, что в пост не может накормить дорогих гостей своими лучшими блинами с куриными потрошками. — Доброе утро, тетушка, Оксана. — Коленька, присаживайся скорее, мой хороший. — Спасибо, тетушка. — Утро доброе, дружок, — продолжила не расслышавшая его тетушка. — Как спалось? — Спасибо, неплохо. — Вот и славно, — улыбнулась Аполлинария Генриховна, намазывая булочку душистым смородиновым джемом. — Вас, молодых, бессонница только от любви большой мучить должна. Это мне старухе синусоиды застарелые да подагра спать не дают. Коля не знал, что ответить, и только сочувственно покачал головой. — Так, детки мои дорогие, чем мы сегодня займемся? — В свои шестьдесят пять тетушка неважно видела, слышала еще хуже, но была поразительно деятельной, ни одного дня не могла усидеть на месте. — Мы сегодня с вами на каток собирались, тетушка, — отвлеклась Оксана от поедания вкуснейшей гурьевской каши. — Я немного покатаюсь, а вы воздухом свежим подышите. — Ты права, красавица моя! Свежий воздух очень полезен. Давеча доктор сетовал, что среди московских бедняков вспыхнула эпидемия ветряной оспы, а потому мы все должны еще более внимательно следить за своим здоровьем. Оксана только согласно кивнула, нацеливаясь на нежно любимое вишневое варенье, которое Аполлинария Генриховна варила сама, и страшно этим гордилась. — Коленька, а вы нам компанию не составите? — все не унималась тетушка, успевая беседовать и при этом попивать свой чай с травками. Коля представил каток, происшествие на котором пусть в другом городе, но все же было еще очень свежо в его памяти, и решил отказаться: — Я бы хотел сегодня остаться дома, тетушка, и почитать. — Что, прости? Почитать? — закатила глаза милейшая Аполлинария Генриховна. — Коленька, голубчик, вы уж два дня как из дома не выходите! Ваша интересная бледность очень мне импонирует, мой дорогой, но берите пример с Оксаночки. На санях катается, на званные вечера со мною выезжает… Коля только вздохнул, спрятавшись за фарфоровой чашечкой с изображением сцены охоты на уток. Когда они только появились в этом гостеприимном доме, тетушка долго квохтала над яркой красотой Оксаны и его прекрасными манерами. Тогда же Коля узнал что «всякая девица была бы рада такому жениху, но не время тебе жениться, молод еще и хорош, как горный хрусталь». Ему была выдана довольно туманная рекомендация нагуляться и возмужать, от которой он предательски покраснел, а Оксана некультурно прыснула в кулак. Аполлинария Генриховна на это лишь весело захлопала в ладоши, видимо, припоминая собственную давно ушедшую юность. Оксане досталось не меньше. Подивившись «редкому и прелестному» имени сестры, любезная тетушка взялась за устройство ее счастья с упорством и целеустремленностью идущего на штурм крепости пехотинца. Ибо барышня Оксана уже «в самом соку». «Но не все красотой цвести. Девичий век недолог». И главное: «Ты на меня, красавица моя, посмотри! Упустишь время золотое и в старых девах навечно останешься!..» Растерявшаяся от такого напора, Оксана вскоре расслабилась, поняв, что неволить ее и насильно таскать по женихам никто не собирается, и они стали неразлучны с энергичной тетушкой. А та тотчас повелела горничным тащить свои старые туалеты, которые можно было переделать в выездные платья для молодой барышни, разослала письма всем подругам и друзьям в надежде «пристроить милую Оксаночку» в самые лучшие руки… Коля сочувствовал сестре, за которую не на шутку взялись. Но между тем гости и выезды, где он в первое время всегда был при Оксане, оказались не так обременительны, как могло показаться… Московское общество было менее пафосным и более душевным. Балов, к огромному облегчению Коли, по случаю поста не проводилось. А вскоре развлекать барышню Оксану стали без его участия тетушка и ее старые знакомцы. Возили в Нескучный сад, на санках кататься… Закармливали пирогами, мимоходом шепотом сватая достойных женихов. Но никто барышню не неволил! Боже упаси! И Коля, видя, что сестра успокоилась и даже находит во всей этой кутерьме особое удовольствие, перестал ее сопровождать, надеясь на авторитет тетушки и благоразумие Оксаны. — Если вы настаиваете, тетушка, то я бы прогулялся. На улице сегодня безветренно и чуть морозно. — А вот это правильно, Коленька, — проговорила тетушка, пряча довольную улыбку. — И домой можешь не торопиться. Когда еще гулять, если не в молодости беспечной. Развлекайтесь, мой дорогой. И тут Коля понял, что под словом «гулять» они с любезной Аполлинарией Генриховной, по всей видимости, понимают совершенно разные вещи. Он вовсе не развлекался… Его вели сны… Сны, что начали сниться с первого дня приезда. И во снах этих он искал кого-то именно на московских узнаваемых узких улочках, у стен Кремля, на площади торговой. И просыпался теперь не со слезами, а с чувством, будто что-то не сделал, опоздал куда-то, потерял что-то важное. А еще во снах он часто видел реку. Она вызывала странное двоякое чувство. Словно одновременно и тревожила и успокаивала. Пару дней спустя Коля впервые выбрался к реке с тщетной надеждой найти тот самый пологий бережок, который отчего-то снился ему во всем великолепии осеннего багрянца. Хоть и невозможно было его сейчас узнать, погребенного под толщей снега… Коля все же надеялся. Он чувствовал. Особенное это место, важное. Бережок с рябинками и лиственницей, где все так хрустально и зыбко. Сквозь дымку очертания проступают. Где тишина… Где словно зовет его кто-то… Завораживающим бархатным голосом… И если открыть глаза… Место это Коля нашел. Не сразу, конечно, почти месяц спустя, уже абсолютно отчаявшись, но нашел. Тут и правда спокойно и удивительно тихо. И берег почти не изменился. Все такой же пологий, потому на крепкий устоявшийся лед ступить можно беспрепятственно… — Николай Васильевич? Тот самый голос из сна! Коля обернулся. — Полковник! Он же должен быть в Петербурге, но отчего-то здесь, в Москве, на бережку. И больше не тревожит своим присутствием, как раньше. Смотрит странно и весь какой-то неуловимо иной. Коля не может объяснить… Но что он здесь делает? Неужели сюда его привело то же, что и Колю? Он что-то искал здесь или кого-то?.. — Николенька… — долетает до него чуть слышно. И губы сами, без Колиного участия, прошептали: — Яшенька… Что-то яростное заполнило его сознание, на глаза упала густая пелена, и сквозь нее Коля увидел того мальчика, что глядел на него из проруби своими хрустальными глазами… Он стоял совсем рядом и тоже смотрел на князя. Но как смотрел! Коля вдруг почувствовал, как дурнота накатила приливной волной, но сделать ничего не успел, лишь беспомощно дернул душащий шейный платок и провалился в темноту.

***

Коля приходил в себя медленно. Вокруг было тихо и тепло, где-то потрескивали дрова в печи, поскрипывала половица. Но кровать, на которой он лежал, была слишком узка для его собственной, да и укрыт он был чем-то незнакомым, невесомо-мягким, пахнущим пряно и терпко. Коля узнал этот запах и распахнул глаза. Он действительно в чужой гостиной, на узком диванчике, а рядом… — Князь? — Наконец-то вы очнулись, Николай Васильевич! Полчаса уж прошло, как вы потеряли сознание, я думал за доктором посылать, — проговорил полковник, который сидел рядом в глубоком кресле с книгой в руке. — У вас уже входит в привычку пугать меня своими внезапными обмороками. — Простите, — Коля опустил глаза, он был смущен не на шутку, в шумящей голове металось множество мыслей. — Я… Я даже не знаю, что должен спросить. Где я? Что я здесь делаю? Или как вы оказались в том месте, на берегу? Мне на мгновение показалось, что я вижу призрак. Колю начал бить неприятный озноб, последствие нервного напряжения, и, видя это, Яков поднялся с кресла и поплотнее укрыл его ноги мягким шерстяным пледом. Коля смотрел на действия князя, затаив дыхание. — Это мой призрак произвел на вас такое впечатление, что вы с сознанием простились? — хмыкнул полковник, чем снова несказанно удивил Колю. — Ну что ж, пока нам готовят чай, я, наверное, начну по порядку отвечать на ваши вопросы, Николай Васильевич. Вы в моих апартаментах в Староконюшенном переулке. Вас сюда привез я, так как оставить вас бездыханным на снегу, да еще и без вашего верного слуги, мне не позволила совесть. А доставить по адресу, по которому вы в Москве проживаете, я не смог по причине незнания оного. Губ Коли коснулась легкая улыбка, когда он понял, что полковник не только не сердится, но даже пытается шутить. — Что касается последнего вопроса… Сложно ответить вам на него, не рассказав предысторию. Коля наконец немного расслабился и устроился поудобнее. — Я думаю, что сейчас гожусь только на то, чтобы лежать и слушать. — В самом деле, — очень серьезно проговорил князь. — Тогда начну, пожалуй, с самого начала… с момента, как увидел на балу у губернатора вас, Николай Васильевич. Видимо, на лице Коли отразилось полнейшее недоумение, потому что Гуревич поспешил продолжить: — Прошу, дайте мне сказать, Николай Васильевич! А потом я как можно обстоятельнее отвечу на все ваши вопросы. Коля кивнул и по глаза зарылся под одеяло. Ему стало не по себе. Разговор приобретал странный оборот. — Так вот. Я не знаю, откуда это пришло, но с момента мимолетного знакомства с вами моя жизнь сильно переменилась. Мне стали сниться странные сны, объяснения которым найти невозможно… И иногда во снах этих фигурируете вы, по крайней мере очень похожий на вас юноша… Я чувствую к вам особое притяжение, словно мы с вами давно знакомы, хотя я абсолютно уверен, что это не так… — А в том месте у реки вы появились потому, что тоже увидели во сне ту поляну? — не выдержал повисшего в воздухе напряжения Коля. — Да… Только я не совсем уверен, что это сны, скорее видения, которые… значат что-то важное. И сегодня у реки меня звал кто-то… и я уверен, что это были не вы, Николай Васильевич. «А ведь он прав, звал не я. Полковник это понял, но юношу-призрака не увидел…» — подумал Коля, а вслух произнес: — Удивительно! Я думал, что схожу с ума, а теперь получается, мы с вами делаем это вместе, — проговорил он, отказываясь что-либо понимать. Но ему странным образом уже начал нравиться этот немного сумасшедший разговор. Да и растерянный, какой-то слишком домашний полковник импонировал Коле намного больше его столичного двойника. — Вас тоже преследуют видения? — спросил Яков заинтересованно. — Уже давно, с момента давнего несчастного случая на реке еще в Полтаве, когда я чуть не утонул, но теперь они изменились… — Коля полыхнул ушами, вспомнив свои бесстыже-чувственные сны с участием сидевшего напротив мужчины. — И… я видел в них человека, очень похожего на вас. — Похожего? Значит, не меня… — Сейчас трудно определить. Может быть, я сейчас скажу глупость, но я бы рискнул предположить, что это ваш далекий прадед… из давнего прошлого. Яков при всей своей выдержке с трудом смог удержать лицо. Вот оно! Следует непременно продолжить этот разговор и докопаться до истины. Коля хотел подняться, но затылок тут же неприятно прострелило, и он болезненно охнул. Яков тут же оказался рядом и снова смотрел с сочувствием. Просто чудеса какие-то. Может, Коля все еще в беспамятстве? — Где болит? — Все хорошо, Я-Яков Петрович. — Не стоит мне лгать, Николай Васильевич, — проговорил князь своим столичным тоном, и Коля понял, что чудес не бывает. — Вы бледны и все еще очень слабы. Потому предлагаю сделать вот что… Если вы не против, конечно. — Эм… — Вам сейчас лучше прилечь, Николай Васильевич. Но сперва покушать немного, напиться сладкого чаю, при слабости помогает. — Вы… вы предлагаете мне остаться? — Поймите меня правильно. Я, конечно, могу доставить вас домой… Кстати, где вы остановились? — На Варварке у кузины дядюшки. Яков вновь поразился наивности и открытости этого мальчишки, так легко все рассказывающего. — На Варварке — это недалеко, но за окном уж темнеет и вьюжить начинает, лучше переждать до утра. — Но… Это не совсем прилично и я не собираюсь вас стеснять, — голос Коли стал решительнее. — Ну что вы! По поводу приличий… Вы, к счастью, не трепетная барышня, и ночь в моем доме вам слухами не грозит, — покривил душой Яков. — А что касается стеснения, то гостевая спальня свободна. Я прикажу еще раз протопить, и вы там отлично устроитесь. — Если вы настаиваете… — Коля был бы и рад отказаться, но боль в голове с каждым мгновением расходилась все сильнее, неприятно сверля затылок. — Настаиваю, Николай Васильевич. И согласитесь, вы сейчас слишком слабы, чтобы со мной спорить. Василий! Верный денщик явился так быстро, словно стоял за дверью, ожидая приказаний. — Протопи гостевую спальню и попроси кухарку собрать легкий ужин, пусть принесет прямо в комнату. Николай Васильевич неважно себя чувствует и останется у нас до утра. На одно короткое мгновение Коле показалось, что слуга как-то странно крякнул, но тут же забыл об этом, переключая внимание на Гуревича. — Вот и отлично, — проговорил тот, кивком отсылая слугу исполнять распоряжение. — Сейчас вы согреетесь, перекусите, спокойно выспитесь, а уж завтра за завтраком мы с вами продолжим разговоры о наших странных снах и призраках прошлого. — Спасибо за участие, князь. Глаза слипались, и Коля вдруг осознал, что даже если бы захотел, не смог бы найти в себе сил пешком добираться на Варварку. По правде сказать, не очень хотелось выходить в темноту и метель. Тетушка дала свое благословение на развлечения до утра. Да и рядом с полковником оказалось так неожиданно тепло и спокойно. Словно это был тот, другой Яков, из снов-видений.