Проклятый

— Яш… Скажи, что мы еще свидимся… — сероглазый красавец, поправив треуголку, недвусмысленно прижался бедром к его бедру. — Нет, прости, Павел, слишком много дел, — ровно ответил Яков, делая шаг назад. — Спасибо… за все. Яков развернулся и пошел прочь. Сейчас ему было плевать на то, что о нем подумает бывший любовник, главное — поскорее решить, что делать дальше. Уже пару суток они стояли в Филях: крошечная деревенька стала местом, где после поражения при Бородино состоялся Военный совет с участием Михаила Илларионовича. Хотя поражением эту героическую кровавую бойню считали далеко не все офицеры. Яков, не получивший ни царапины, постарался и с помощью своего бывшего московского любовника, что служил адъютантом при генерале Дохтурове, разузнал подробности происходившего на Совете, и самое главное — его судьбоносное решение, которое ему лично ни капли не нравилось: сдать Москву неприятелю с уничтожением складов боеприпасов и провианта, сохранив этим боеспособную армию. Яков вскочил в седло застоявшегося жеребца и теперь неспешно возвращался в расположение войск с невеселыми думами… Возможно, его решение остаться и воевать было не совсем правильным. Не лучше ли было раствориться в воздухе, пока шел кровавый бой на флешах, тем самым затерявшись в пропавших без вести, а потом проследовать в Москву, найти Колю с сестрой… А вот после мысль терялась. Ну вывезет он их из города, а дальше? Послать Василия тоже не вариант, тот труслив и ненадежен. Но был еще один вариант, при котором… — Яков! — Сашка? Ты чего здесь? Пеший Бинх вырос как из-под земли и требовательный вопрос в его глазах Якову не то чтобы не нравился. — Узнал про приказ отступать к Можайску. Правда или брешут?! Яков спешился и изо всех сил пнул попавшийся под каблук камень. Бинх все понял без слов. — Отступаем, значит… — выдохнул Александр. — И ранение Багратиона при Бородино напрасным, выходит, было. Приглядевшись, Яков заметил в его глазах ту самую решимость, что и тогда, пару недель назад, когда французы вошли в Вязьму. — Отступаем, — кивнул он и тут же добавил без церемоний и расшаркиваний, не до них на войне. — Саша… Александр. Вы когда-то дезертировать хотели? Бинх вздернул подбородок и усмехнулся на простое и мягкое «Саша» от этого напыщенного индюка, на деле оказавшегося бесстрашным воином и добрым приятелем Яковом. — И сейчас готов. Ради неё… них, — ответил он, заметив одобрительный кивок, означающий, что объяснять, о ком именно идет речь, не надо. Яков молча вложил в его руку уздечку своего коня. — Езжайте, Саша. Я вас прикрою, — пообещал Яков, наблюдая как Бинх забирается в седло. Александр кивнул благодарно, посмотрел на прощание серьезно и обещающе. — Я сделаю все, что смогу. И что не смогу, тоже сделаю. До встречи. — Прощайте, Саша. Бинх повернул к Москве, а Яков быстро зашагал к готовящимся сняться с привала войскам. Ему еще предстояло придумать, как прикрыть этого чурбана, своего единственного друга Сашку от командования и дать ему время… которого у них практически не осталось.

***

Оксана утирала слезы, молясь у иконы Казанской божьей матери в темной холодной хозяйской спальне, где зеркала все еще были завешены тряпицами. Сегодня шел девятый день, как не стало дорогой тетушки. Аполлинария Генриховна не справилась с болезнью и ушла наверняка прямо в райские кущи. Когда незадолго до кончины жар спал, они обрадовались как дети и уже поверили в скорое выздоровление, но старушка не проснулась поутру. Тихая смерть, тихие похороны, и они с Колей остались совсем одни. Они бы тогда и уехали, покинули ставшей враждебной Москву, только было уже не на чем. Когда после похорон Оксана и Коля решили провести ревизию, то оказалось, что из стола в кабинете тетушки исчезли все сбережения, о которых она загодя рассказала нареченным племянникам, объявленным ею своими наследниками, а также часть не убранных в сейф драгоценностей. Так они узнали, что подружки-приживалки еще и обокрали свою благодетельницу. Стало больно и тоскливо. Но еще более страшно. Страх подкрадывался медленно, но неуклонно. Огромный город стихал с каждым днем, соседей на их улочке уже не осталось, зато стали появляться подозрительные личности, в одиночку, а иногда и парами, и когда один такой напугал собиравшую в саду смородину Оксану, попытавшись перелезть через хлипкий забор, Коля решил вооружиться. Поиски в чулане увенчались успехом. Стародавняя сабля принадлежала какому-то пращуру тетушки. Старушка хранила ее, как семейную реликвию. К счастью, на эту железку приживалки не позарились, а Коля почувствовал себя увереннее с ней в руке. О том, что происходило за пределами города, они мало что знали. А на страшные слухи, от которых волосы на голове шевелились, что иногда приносили проходящие мимо горожане, внимания старались не обращать. Единственной радостью было то, что провизии в доме оказалось достаточно. Мешки крупы и муки, сахарная голова, варенье из ягод, груш и последних яблок, бочковые огурчики. Все это давало призрачную надежду на то, что они хотя бы не умрут с голоду. Не проходило ни дня, чтобы брат с сестрой не вспоминали добрым словом запасливую тетушку, исправно ведшую хозяйство. Кривобокие пироги барышни, знавшей о готовке лишь понаслышке, и пригоревшие каши с квашеной капусткой — это лучше, чем ничего. Они старались жить одним днем, но каждый вечер, уютно устроившись на кровати под шерстяным покрывалом — так было теплее и безопаснее, — мечтали о будущем. Шумный, веселый и хлебосольный когда-то город теперь молчал. Из-за плотно прикрытого окна доносились лишь далекие тревожные шумы, да каркали приносители несчастий вороны. Вечерами брат с сестрой, чтобы сберечь драгоценные свечи, жгли лучину и говорили о том, что будут делать, когда закончится война. — Выйдешь ты за своего Сашу, — шептал уже привычно Коля, обнимая сестру за хрупкие плечи, от сквозняков укрытые мягкой шалью, — станете жить в столице… Только чтобы недалеко от Леопольда Леопольдовича. Тебе же там нравилось? — Нравилось, Коль. Очень. Какая же я была дура, так многого тогда не замечала, дядюшке не сказала, что люблю. — И я не сказал, хотя он столько для нас сделал. Мы это непременно исправим. — Угу. — Оксана шмыгнула носом и склонила голову на грудь брата. — Ну что ты, не плачь, родная, — проговорил Коля, у которого глаза тоже были на мокром месте. — Он обязательно вернется, и вы будете вместе до глубокой старости. — И полковник тоже вернется, Коль… — прошептала Оксана, и Коля застыл. — Что? — выдавил он из себя, чувствуя, как краснеет до самых корней волос, и мысленно благодаря мглу, что скрывала это. — Брось, — хмыкнула сестра. — Я уже давно разгадала вашу «страшную тайну». — Нашу? — Конечно. Ты меня за дурочку, что ли, держишь? Я еще в Петербурге заметила, что ты не на девушек на балу заглядываешься, а на гусар… — Оксана! — А на князя так мечтательно смотрел, когда думал, что не видит никто, — как ни в чем не бывало продолжила Оксана. — А уж как он на тебя… Как дракон на сокровище. — Правда? — искренне удивился Коля. — Я замечала. — Но откуда ты про… Ну, что мужчины… — Коля окончательно стушевался, не зная, как спросить у добропорядочной барышни, откуда у нее такие познания о греховной мужской любви. — Вы же не одни такие в свете, а я девушка наблюдательная, — проговорила Оксана. — И запомни, тебе нет нужды от меня таиться. Никогда я тебя за любовь твою не упрекну. Пусть только они вернутся... — Пусть только вернутся, — повторил эхом Коля, целуя сестру в кудрявую макушку, спрятанную под ночной чепец. Коля положил саблю под подушку, Оксана погасила лучину, и они улеглись под одно одеяло, тесно прижавшись друг к другу в темном пустынном доме с хлипкими дверными замками, так же, как когда-то засыпали в далеком детстве в солнечной мирной Полтаве, сбежав от строгой нянюшки… еще не зная того, что французские части вплотную подошли к обезлюдевшей, незащищенной Москве.