memories of you

      Тэхён — выращенная с любовью Калла, невероятной красоты растение, что при цветении превращается в существо, похожее на человека. Каллы — выращенная игрушка: людьми или вампирами. Они живут взаперти и очень быстро отцветают. Но Тэхёна растят, как сына, с любовью, и пускают гулять на луг за домом до заката.       Медленной, ленивой, но точной походкой он плывет по лугу, собирая пальцами влагу с цветков, пока Чонгук — дитя ночи тихо наблюдает за ним издалека. Он видел много Калл, а такого впервые — чистое воплощение его потерянной мечты.       Калла медленно движется по лугу, раскачиваясь из стороны в сторону, откидывает голову назад, поправляя свои прекрасные пшеничные волосы, и так же плавно поворачивается на него. Поворачивается, смотрит в глаза. У него они цвета золота и на фоне заката переливаются, у Чонгука же напротив чёрные, как ночное небо: усыпаны маленькими мерцающими звёздами. — От тебя приятно пахнет, — говорит Чонгук и поднимается с насиженного места. Не удивлён, что его заметили, он этого жаждал, но вот отсутствия сопротивления от Каллы впечатляет.       Обычно, они бегут от него, боясь быть съеденным или вообще не выбираются из дома. Удивляется ещё больше, когда чужие руки скользят на плечи, но Чонгук гордо принимает это, как должное: оглаживает спину и, наклоняясь, лижет шею.       Не спрашивает, не говорит ничего вообще, когда закидывает Каллу себе на спину и несётся в своё убежище. Которое ближе к каменистым горам с маленькой речушкой рядом.       Калла садится к нему на колени сразу, как они оказываются внутри. Сердце Чонгука заходится в бешеном ритме, когда по животу скользят широкими ладонями и нежно оглаживают бедро. — Неужели, не почувствовал запах, глупый мальчишка? — Каллы вообще-то не говорят, но да, он заметил. — Так же пахло от Тэхёна, — выдыхает Чон хрипло.       Чонгук был совсем ребёнком, когда на этом же лугу заметил молодого вампира в точности такой же внешности, как и Калла перед ним. Он наблюдал и изучал вампира, находясь вблизи каждый день. Они чувствовали друг друга, но то ли Тэхёну нравилось это, то ли он не видел в нем угрозы: спешно игнорировал приятный запах, хотя мать всегда говорила, что оборотни воняют отвратительно.       Не отвратительно. Тэхёну нравилось.       Как-то Чонгук не появлялся долго и Техену хотелось снова его почувствовать, взглянуть. Чонгука не нашёл, зато встретился с его семьей, которая решила им поужинать. Чонгук и рад помочь, но в тот самый момент был одержим перевоплощением в более взрослую особь. — Я знаю, — Калла нежно переходит горячим дыханием от линии подбородка на шею. — Его родители назвали меня в его честь и каждый день поливали своей синей жидкой кровью, поэтому я не просто Калла, Чонгук, — и впивается клыками в плечо.       Дышать становится тяжело, жгучая боль проходится по телу и вместе с этим горячие возбуждение. Каллы не просто считаются самыми ценными существами, каждый видит их по своему. Чонгук видит Тэхёна. — Я любил его, я хотел защитить. Я не успел, его загрызла моя стая.  — О, малыш, я это знаю. И ты отправишься следом за ним.        Упущен из виду момент, когда Чонгук оказывается прижат к кровати грудью, а длинные юркие пальцы вовсю скользят по накаченному телу. — Прекрасное тело, волчонок, — говорит хрипло, едва удерживаясь, чтобы снова не впиться в плечо, пока кровь пленительно скользит на чёрную шелковую простынь.       Стаскивает одежду медленно, наслаждаясь. Ладонь массирует член через ткань боксеров, на которых виднеется небольшое мокрое пятно. Чонгук возбуждён до безумия, голову кружит самый сладкий и желанный в мире Тэхёнов аромат, а массирующие руки держат на грани, не давая кончить.       Стягивает боксеры вниз, разводит манящие половинки в сторону и на пробу лижет. По полупустой комнате раздаётся сладких стон. Калла за бедра приподнимает Чонгука, давит между лопаток, ставя в коленно-локтевую и, наклоняясь к сжимающейся дырочке, лижет снова.       Чонгуку кажется, что это и есть рай, ощущения такие, что звезды, кажется, пляшут прямо перед глазами, колени разъезжаются и вообще не держат. Помогает лишь стальная хватка, что держит за бедра, не давая рухнуть на кровать. Снова лижет, проникая кончиком языка внутрь, раздражая и без того возбужденное нутро. Манипуляции сзади не мешают волчьей натуре помогать Чонгуку, заживлять свежий укус на шее, кажется, кто-то вдоволь им напьётся сегодня. Но, дадут ли восстановиться?       Из мыслей выводит распирающая боль. Калла не медля входит до упора, не удосужившись даже подготовки. Боль отступает только через пару плавных толчков и опять благодаря лишь способности дитя ночи, но по бедру все равно маленькими струйками стекает алая кровь.       Плавные движения превращаются в быстрые, резкие, шею в этот момент обвивают ледяные руки, не давая сделать и вздоха. Чувства мешаются, как и запахи в невероятный коктейль, и Чонгук вот-вот отключится. Что-то хриплое вырывается изо рта в попытках продохнуть, и хватка наше слабеет. Он жадно глотает ртом воздух, пока невероятной красоты руки возвращаются на талию, ограничивая в движениях. Головка проезжается по возбужденному бугру внутри и этого достаточно, чтобы громко выкрикнув, кончить, не прикасаясь к себе.       Ему помогают снова принять сидячие положение, после оргазма тело плохо слушается.       Бедра седлает Калла и весело усмехается, эта ситуация кого-то очень забавляет. К губам припадают чужие, сначала нежно, а потом с напором, нагло изучая чужой рот. Языком проходится по ряду зубов, проникает внутрь, изучая и остальное пространство. Чонгук стонет, когда его губу покусывают острые зубы и, довольно мурча слизываю сладкие алые капли. Возбуждение накрывает снова, что без внимания явно не остаётся.       Калла отрывается от поцелуя, сплевывая на руку подносит к члену и размашисто дрочит, возвращаясь к искусанным губам, заглушая стон в поцелуе.       Чонгуку, кажется, вообще не может включить голову, пока его язык сосут так, что по подбородку течёт слюна, издавая бесконечно возбуждающий звук, руки лишь скользят по изящной тонкой талии.       Калла насаживается на член Чонгука сразу глубоко, отрывается и стонет громко, протяжно. Наклоняется, лижет ещё не до конца зажившую рану и впивается снова. Чонгук задыхается, теряясь в ощущениях, бесконечно скользя руками по телу напротив. — Я люблю тебя, слышь, Тэхён… Люблю, — говорит Чонгук и кончает.       Калла жадно пьёт кровь, пока глаза наливаются глубоким чёрным, и волосы меняют свой оттенок: медленно, от корней заливаясь новым цветом, Чонгуку осталось недолго. Он наблюдает из-под опущенных ресниц, на теперь чёрные глаза и млеет. На дне этих глаз бусинки похоти, рот призывно приоткрыт в немом стоне, а по подбородку течёт кровь, рука запускается в теперь черно-угольные волосы.       Таким Чонгук Тэхёна запоминать не будет, а образ, светлый в душе, покидающий тело, сохранит.       Он сквозь гул в ушах слышит, как Калла кончает тоже и проваливается в сон, длинною в вечность.       «Это самая лучшая смерть» — думает Чонгук, пока летит в чёрную бездну.       Быть убитым любимым приятно, пусть даже если это его иллюзия.