Тайна исповеди

Был обычный зимний вечер, несмотря на приближающиеся Рождество. Праздника вообще не чувствовалось. То ли из-за отсутствия снега и бесконечных дождей, то ли от осознания одиночества. Бог его знает. Клод Фролло последние дни был мрачнее грозовой тучи. В предпраздничный день ему окончательно испортили настроение. Причина проста: ему пришлось пойти на Мистерию, написанную Гренгуаром и добрых полтора часа слушать этот бред. При этом Фролло очень искусно делал вид, что действо ему нравится. Спасение пришло. Школяры устроили бучу и зрители покинули Дворец Правосудия. Расстроенный поэт собрался было плакаться Клоду в сутану. Но архидьякон, предвидя это, спешно ретировался. Когда он шёл по площади, то снова увидел Эсмеральду. Внутри всё опять закипело от злости и негодования. Фролло, обругав танцовщицу, поспешил в собор. Уже вечерело, и архидьякон надеялся запереться в своей келье и встретить вечер в обществе Сократа и Аристотеля. Но кадило там плавало! По пути его угораздило завернуть в капитул, дабы справиться об отчетах. — Мэтр Фролло, у Вас есть минутка? — обратился к нему Алехандро, составитель «Церковного расписания». — Разумеется, сын мой. Что ты хотел мне сообщить? — скрепя сердце, спросил Клод. — Я хотел сказать, что в шесть часов состоится исповедь — произнес он, понимая, что пора бы ему прятаться под стол. В помещении воцарилась пугающая тишина. Клод Фролло, не ожидавший такого поворота событий, еле сдержался, чтобы не помянуть Вельзевула и всех его родственников. Но, милостью Божьей, он воздержался! Ибо церковь учила его не материться, а жизнь научила не материться при коллегах. — Вы раньше не могли меня известить об этом? — нарочито тихо спросил он, нависая над послушником. — Я ничего не мог поделать! Это было распоряжение его Преосвященства! — пытался оправдаться послушник. — Я Вас услышал — злобно процедил Фролло и вышел напоследок громко хлопнув дверью. — Ну что за неимоверная глупость — проводить исповедь сегодня?! Хуже только слушать латынь три пары подряд! — размышлял Клод, спускаясь по лестнице. Он был неимоверно зол, ибо надежда на спокойный вечер накрылась медным тазом. В глубине души Клод очень надеялся, что к нему на исповедь не придет Джек Потрошитель. День прошёл в делах и заботах. Клод очень устал, зато подтянул «все хвосты», оформил отчеты, сделала выговор младшим по званию. В общем, поработал на славу. К шести он безрадостно поплелся на исповедь. А чему радоваться? Сейчас два часа придется слушать о страхах, фобиях, страстях, переедание, алкоголе, возможных и невозможных преступлениях. Но самое страшное не это! Клоду придется слушать о женщинах, вернее о том, как «добрые христиане»…хм, предаются греху. И как назло, стоило какому-нибудь ловеласу начать исповедоваться, воображение Фролло сразу же подкидывало ему Эсмератьду в очень «экзотическом» виде. Но сегодня, кажется, Господь милостив к нему, и блудников не было. Клод, заняв своё место, абстрагировался от происходящего и всем твердил одни и те же заученные фразы « Господь милостив к вам», «покайся во грехе», «блаженны плачущие» и т.д. Эти минуты казались архидьякону вечностью, и он начал молиться, чтобы всё побыстрее закончилось. Но вот дунул холодный ветер, от чего священник даже вздрогнул. Воздух наполнился легким ароматом духов, сандала, смешанным с запахом курительной смеси, привезенной из Америки. Тихий шелест юбок, говорил о том, что на исповедь пришла женщина. Клод испытал странное чувство, будто нечто одурманило его. — Простите меня, святой отец, ибо я согрешила… Прошло тридцать три года с моей последней исповеди — раздался завораживающий шёпот. Такое заявление повергло архидьякона в шок. Он был уверен, что обладательница голоса не старше тридцати лет, поэтому строго сказал: — Господь милосерден, он прощает нам прегрешения наши. Но не позволяет насмехаться над верой. В чем ты хотела покаяться? — О, святой отец, я виновна в грехе. Я совершила убийство… — Расскажи мне всё дочь моя, ничего не утаивая- не без интереса отозвался Клод. Грешница вздохнула и начала свой рассказ: — Всё началось несколько лет назад. Мне поручили заботу об одном мальчике, вернее, я сама взяла не себя эту заботу. Я была уверена, что его скрытые задатки со временем превратятся в талант. Но, Боже правый, он и слушать не хотел, всё корчил из себя самого умного и пытался писать о том, чего не знает и не умеет. Сколько я отдала ему сил! Сколько времени! Нет напрасно! Всё напрасно! Он посвятил пятьсот страниц описанию никому не нужной упавшей звезды. Я заявила, что уйду от него… Но он попросил последний шанс. Послышались всхлипы. — Господь прощает неразумных детей своих — мягко сказал Клод. — Продолжай. — Последнее «творение» он создал глупо и безвкусно. Дурацкая мистерия, где античные боги беседуют с ангелами. Не разберешь на трезвую голову. Я счастлива, что школяры сорвали премьеру. — ехидно закончила она. Клод, уже давно узнавший в описании Гренгуара, сильно напрягся. «Неужели она убила его?!» — думал он. — Что было дальше? Ты убила поэта? — дрожащим от волнения голосом спросил священник. — Господь с Вами, жив он! В добавок здоров и весел — послышался звонкий голос. — Но ты сказала? — Я убила не его. Я убила с ним своё время и лучшие годы. А это большоооооой грех. — произнесла девушка нараспев. Тут нервы у падре не выдержали. «Распутница, она ещё будет смеяться над церковными обетами?!» — пронеслось у него в голове. — Как смеешь ты превращать священное таинство в фарс?! — крикнул он, вскакивая с места. Ответом ему послужила звенящая тишина. — Что за чертовщина? — воскликнул он, выйдя из исповедальни. — Невозможно за несколько секунд покинуть Нотр-Дам! Не могла же она испариться? — растерянно думал Клод, обхватив голову руками. — Похоже, мэтр Фролло, Вы сходите с ума — издевательски заметил внутренний голос. Клод огляделся и направился в свою келью. Добравшись, он вновь почувствовал запах. Дрожащими руками священник отпер дверь, вошёл внутрь и…обмер. На кресле, чинно запрокинув ногу за ногу, сидела девушка лет двадцати. О, дорогой читатель, представь себе, что самый убежденный скептик не смог бы убедить себя в том, что перед ним сидит человек. Бледная кожа, золотистые волосы и разноцветные глаза убеждали в обратном. — Добрый вечер, месье Фролло — раздался знакомый голос. Клод очнулся от оцепенения и схватился за крест. — О, уверяю Вас, это лишнее! — нагло заявило создание, сопроводив это довольно фамильярным жестом. — Кто… кто ты? Кто тебя привел сюда Дьявол или Бог? — дрожа, как осиновый лист, произнес священник. — Какие вы смертные смешные. Не приходишь — вы зовёте. Приходишь — боитесь. Меня никто не приводил, я сама пришла. Люди меня по-разному кличут: бес; ведьма; сон; призрак; галлюцинация, вызванная стрессом. Выбирайте на любой вкус. А я вообще-то Муза — с усмешкой произнесла гостья, картинно разводя руками. Клод тем временем впал в прострацию. — Ну…я, тебе лучше…вдруг кто у… — начал было он, по муза жестом прервала бессмысленный поток. — Насчет этого можете быть спокойны. Для обычных людей меня даже не существует. — с улыбкой продолжила она. — Но я тебе зачем? Ведь я ни поэт, ни музыкант, ни художник. — тихо спросил он, держась за спинку стула. — Я хотела исповедаться, а Вы — произнесла она встав с места к ткнув в мужчину пальцем — не дали мне этого сделать. Поэтому продолжим здесь. — Не самое лучшее место — строго заметил архидьякон. — Ой, да ладно Вам. Завтра Рождество, а Вы один и я одна. Почему бы нам не поговорить по душам? Кроме того, Вы ведь можете представить, что это сон. — произнесла муза, обходя мужчину. Клоду пришлось смириться и продолжить. Вскоре исповедь превратилась в дружескую беседу, непонятно откуда появилась бутылочка вина и закуска. Немного выпив, архидьякон расслабился. Он даже посмеивался над шутками музы. И на душе стало как-то легко. — Знаешь, у меня никогда не было праздников. Друзей тоже не было. Мне не с кем поговорить, поделиться. А так хочется. Ээээ… — произнес он встав с места и схватившись за голову. — Разве я виноват, что она существует, что она так прекрасна? Разве я виноват, что я мужчина? Клод прислонился лбом к стене, закрыл глаза, прикусил губу. — Ты это о ком? — поинтересовалась, сидящая за столом, муза. — Об этой чертовой цыганке! — рявкнул Архидьякон. —  Эс-ме-раль-да — тихо и страстно протянул он заветное имя. В этот момент челюсть музы с грохотом упала на пол, а глаза буквально вылезли из орбит. Клод начал ходить по келье, картинно заламывая руки. По силе и таланту его монолог был равен выступлению Овидия. — Знаешь ли ты все, что я выстрадал? О! Любить женщину! Быть священником! Быть ненавистным! Любить ее со всем неистовством, чувствовать, что за тень ее улыбки ты отдал бы свою кровь, свою душу, свое доброе имя, свое спасение, бессмертие, вечность, жизнь земную и загробную; сожалеть, что ты не король, не гений, не император, не архангел, не бог, чтобы повергнуть к ее стопам величайшего из рабов; денно и нощно лелеять ее в своих грезах, в своих мыслях — и видеть, что она влюблена в солдатский мундир! И не иметь ничего взамен, кроме скверной священнической рясы, которая вызывает в ней лишь страх и отвращение! Изнемогая от ревности и ярости, быть свидетелем того, как она расточает дрянному, тупоголовому хвастуну сокровища своей любви и красоты. Видеть, как это тело, формы которого жгут, эта грудь, такая прекрасная, эта кожа трепещут и розовеют под поцелуями другого! О небо! Любить ее ножку, ее ручку, ее плечи; терзаясь ночи напролет на каменном полу кельи, мучительно грезить о ее голубых жилках, о ее смуглой коже. Знаешь ли ты муку, которую испытывает человек долгими ночами, когда кипит кровь, когда сердце разрывается, голова раскалывается, зубы впиваются в руки, когда эти яростные палачи, словно на огненной решетке, без устали пытают его любовной грезой, ревностью, отчаянием! О Горе мне! Издав пронзительный крик, Фролло свалился на пол. Было тихо, он поднял глаза и встретился взглядом с горящими очами музы. О, в них всё слилось в один водоворот: восторг, удивление, негодование, даже вожделение. Клод не на шутку испугался — на него ещё так не смотрели. — Что ты скажешь мне? — спросил он, поднимаясь. — Скажу…скажу, что Вы были великолепны! Жаль, что я не Мельпомена и не могу оценить всю глубину таланта. Но…поверьте, это было самое прекрасное, что я видела за последние тридцать лет.- с придыханием прошептала муза. — Спасибо, но… ты считаешь меня грешником? — произнес он, буравя взглядом гостью. — Эм… нет. Все хотят любви. Но любить Эсмеральду — это плохая идея. — Почему? — Ну, она не сможет Вас оценить. У неё вообще много недостатков. Мы называем её стрекоза. — философски заметила муза. — Почему стрекоза? — спросил Фролло, приглаживая волосы. — Ну как, грация есть, ума- нет. Серьёзно, она слишком глупа, чтобы оценить Вас. Любовь к ней не принесет Вам ничего, кроме муки и невротического расстройства. Кстати, оно у Вас уже имеется — сказала гостья, указав на дрожащие руки падре. — Что же мне делать? — спросил Клод, не сводя глаз, с музы. — Забыть… Знаете, давайте выпьем, а я придумаю, что-нибудь. Они наполнили бокалы. — Я хочу выпить за Вас, Клод. Я никогда не видела такого талантливого человека. У Вас всё будет хорошо. А эти… — муза кивнула головой в сторону окна — Бог с ними. Когда они опустошили бокалы Клод решил задать вопрос, давно мучивший его. — Ты сказала, что не Мельпомена. Но кто же ты? Каллиопа? Клио? Талия? — смеясь, сказал он — О, вашество, это Вы перечисляете верховных муз. А я — обычная, рядовая. Таких как я на земле тысячи. Нас дают детям, у которых есть творческие задатки, чтобы мы их развивали. Кстати, меня зовут Вирджиния — произнесла она и тоже рассмеялась. — А тебе достался Гренгуар… — с сочувственным взглядом сказал Клод. — Уф, да… намаялась я с ним — закрыв лицо, фыркнула покровительница творцов.

***

За окном уже занимался рассвет. Клод лежал на кровати, заложив руки за голову. Он чувствовал себя очень свободно и даже счастливо. — Так бывает… — услышал он тихий шёпот, прежде чем погрузиться в царствие Морфея. Муза покинула келью архидьякона, уходя, поцеловав спящего в сухие губы. Она закружилась в волшебном танце и, обратившись в метель, пронеслась по улицам Парижа. Снег, метель и лёгкий морозец принесли парижанам радость и ощущение праздника. Гренгуар пытался сочинять, но ничего не выходило. Между тем его муза нежилась в кровати, щурясь от солнца. Она вернулась несколько часов назад, но Пьер никак не мог добиться, где Вирджиния провела ночь. — Вирджи, только не говори мне, что ты пила — начал он, скрестив руки на груди. —  Уф, ну? — нагло отозвалась Вирджиния. — Ты хотя бы не одна это делала? — с серьезным беспокойством спросил поэт. — Ох, Гренгуар… Видимо, не дашь ты мне сегодня…спокойно умереть — недовольно отозвалась муза. — Не одна. Доволен? — А с кем? — Ох, с одним человеком. — Каким? — Очень-очень хорошим. У него…ох, душевная дра-мааа. Надо…было… поддержать — произнесла Вирджиния, закрывая глаза. Гренгуар пожал плечами и сел на край кровати. Он хотел злиться, но увы, не мог. Слишком сильно было обаяние музы. Кроме того, Пьер знал, в чем его «косяк». Поэт осторожно потряс «покровительницу» за плечо. Вирджиния открыла глаза. — Как его хоть звали? — вкрадчиво спросил поэт. —  Э неееее…- протянула Муза, подняв указательный палец вверх и грозя им Пьеру — Я…сохраню…тайну исповеди. С этими словами она погрузилась в сон. Поэт остался в замешательстве.