— by syllables.

У этих двоих отношения хуже некуда: пренебрежение, издёвки, вечный сарказм, нетерпимость Бакуго к вечно «ледяной непроницаемой роже половинчатого», и равная нетерпимость Тодороки к этому «скандалисту и хаму». Вопрос, как общага всё ещё не взлетела на воздух, когда эти двое в зоне видимости друг друга, всё ещё очень актуален. Да, они сдружились на стажировке у Старателя, если верить Мидории — и что с того? Это вопрос выпаливают они оба, если находится смертник, что подходит к ним напрямую с этой темой. Действительно, а что с того? Сдружились, обычное дело, это же не повод начать друг с друга пылинки сдувать. — Бакуго? — словно нарочно обрубая на конце, спрашивает Тодороки своим привычным тоном, ничего не выражающим. — Ты в порядке? — отсутствующий взгляд просто кричит о том, что его хозяину, впринципе, плевать. Ответа он не ждёт, да и спрашивает больше из вежливости: вроде с середины года пытается наладить отношения с одноклассниками, в числе которых — и Бакуго. — Съеби с моего места, половинчатый ублюдок! — Бакуго всегда приходит в класс впритык к звонку, и порой застаёт на своём месте Тодороки, что мирно болтает с Мидорией, повернувшись к нему своей невинной половинчатой мордой. Бакуго бесится — мало ему того факта, что задрот сидит позади него, и своим бормотанием иногда доводит того до белого каления, так ещё и Тодороки заимел в привычках греть свою задницу на его стуле. Раздражает. — Бакуго, — твёрдо выпаливает Тодороки, когда тот снова начинает угрожать Мидории физическими увечьями (некоторые вещи никогда не меняются), — Прекрати немедленно. — и взгляд не меняется, зато предупреждающе дёргающийся кадык говорит сам за себя. Если Бакуго намеренно злить опасно, то парня вроде Тодороки — просто самоубийственно. Никогда не угадаешь, какие эмоции прячутся за этими глазами; какие ураганы бушуют в этой голове, со свистом мечутся по черепушке. — Тодороки… — будто разжёвывая предпоследний слог, рычит он. Опять бесится. Причём Тодороки совершенно необязательно что-то делать: достаточно и того, как фальшиво он улыбается своим названным друзьям. Бакуго частенько называют грубияном, хамлом и ещё много кем. Хотя он просто не лицемер; он говорит, что думает, и поебать ему, у кого там от этого душевной травмы прибавится. А Тодороки вымораживает особенно — этакую ходячую кучу фальши ещё поискать. — Бакуго! Уходи оттуда! — кричит, срывает глотку он, когда первый бросается сразу на троих противников, игнорируя разодранное в мясо предплечье и проёбанный где-то наруч. Это их первая совместная битва в патруле. А у Бакуго, если не перестанет поддразнивать врагов и скакать вокруг них, и вовсе последняя. Запах палёной ткани, свежей крови и сладковатый аромат нитроглицерина даже выжимают из Тодороки какие-то эмоции. Страх? Нет уж, увольте. Азарт? Уже ближе, хотя он все ещё не настолько псих, чтобы от рискования жизнью кайф получать. Гнев? Далековато глядим. — Тодороки! — надрывно орёт Бакуго, вытягивая последний слог. Когда половинчатый, будто голову потеряв, выпрыгивает из укрытия на потенциального врага, а Бакуго не успевает среагировать и удержать этого самоубийцу, у него в голове только выбитое на черепе «идиот», ничего более. Пустота. Вакуум. Сколько месяцев назад это было, пять? Что ж, какие-то вещи и правда не меняются — сейчас состояние Бакуго, близкое к нервному тику, тоже частично схоже с тем вакуумом в голове. Абсолютное ничего, исключая один кусочек воспоминаний, зацикленно повторяющийся снова и снова. Кацуки пялится в потолок — в какой момент моя жизнь превратилась в это — и невольно прокручивает в голове отрывок того, что видел во сне. Отрывок, из-за которого проснулся на полчаса раньше привычного времени. В это время Шото ещё ворочается на своём футоне. — Кацуки. — он не теряет привычки рвать слово на слоги даже в постели; даже сейчас, прижимая бёдра блондина к постели. — Кацуки. — ритмично долбится он, наваливаясь всем весом на беззащитное тело, а всё равно единого звука, даже на выдохе, не получается. — Кацуки. — цепляется пальцами за жёсткие волосы, и кусается, кусается до кровоподтёков, до выразительных следов, которые потом прятать под большими пластырями. — Кацуки. — он толчком заставляет Бакуго выгнуться навстречу, и утыкается носом в висок, — Кацуки, я люблю тебя. — и легко кусает уже за ухо. В момент, когда Кацуки неслышно ахает, в своей комнате как от пинка просыпается Тодороки. И вот уже он отсутствующим взглядом пялится в потолок, хватаясь за обрывки уплывающего сна. Сердце колотися как в последний раз, пальцы то и дело нервно дёргаются, и Шото со вздохом прикрывает глаза, силясь успокоить хотя бы сердцебиение. Не стоило закрывать глаза — перед глазами чётким полотном встаёт сон, заставляя Тодороки прикусить внутреннюю сторону щеки. — Ш-шото. — у Бакуго слова тянутся в любом случае, а уж когда его член обхватывают тонкие холодные пальцы, так они и вовсе на вечность могут растянуться. — Шото… — он продолжает повторять, чередуя имя со рваными вздохами, когда его опрокидывают на лопатки. — Шо-о-то… — румянец заливает скулы; он прикрывает рукой губы, но не прячется, нет. Просто если его ещё раз поцелуют, он сдастся весь и сразу. — Шото. — он вцепляется рукой в чужое запястье, заводит его за ухо и позволяет перебрать влажные светлые пряди. — Шото, мгх, ты нужен мне… Только когда у Тодороки начинает тлеть подушка, он позволяет сну отпустить его, и будто ловит флэшбеки, созерцая почти круглыми глазами потолок. Ни первый, ни второй об этом не догадываются, но в это утро они, хоть и по отдельности, но проводят абсолютно одинаковый ритуал. Рывком подскакивают, забыв о сонливости, поднимают одеяло; осознают, что некоторые вещи не остались в одном только сне, и оба стремительно краснеют, пряча лица в ладонях. Интересно, однако, прятаться от самих себя. Сегодня они впервые не грызутся на виду у остальных: выяснение отношений в этот раз негласно решили приберечь до вечера. До спальни. Не зря ведь говорят, что со среды на четверг сны вещие.